Сквозь маленькие окна угадывался уходящий короткий день. В доме становилось всё угрюмее и теснее. Ситцевая занавеска, из-за которой раздался тихий плач сестрёнки, потемнела.

Лизка откинула полузанавеску как могла. Подошла к зыбке, висевшей над маминой кроватью. Малюсенькая сестричка попискивала, хватала ротиком воздух. Глазки были полуоткрыты. Они просили.

Лиза, приговаривая самые ласковые слова с мамиными интонациями, достала сестричку из зыбки, перепеленала. Пока возилась с ней, малышка молчала, но, когда вернула обратно, та истошно заплакала.

Пожамкав вареную холодную картошину и завернув в тряпицу, тот жевок девочка сунула в маленький ротик, однако малышка выталкивала жамку изо рта и продолжала требовательно заливаться в плаче.

Нянька-неумеха села на кровать, стала качать колыбельку, байкать, нечто невразумительное намурлыкивая. Непроизвольно повторяя жесты и мимику матери, восьмилетняя девчушка невольно взрослела, — и дитё утихло.

Тихо стало в доме, а Лизка выскочила на улицу и, вовсе не удивляясь, что там уже лето, спрыгнула с крыльца, — и сразу увидела Его.

Он шёл от околицы прямиком к ней. Вначале девочке стало даже страшно, но всё вмиг прошло, — и Лизка побежала к Нему навстречу.

Одет Он был как-то чудно, да и весь был какой-то дивный. И очень-очень красивый. Длинные чёрные волосы. Крупный нос. Большие тёмные глаза.

Рубаха на Нём такая же, как и на их иконе, коричневая с красным. Были на Нём и брюки, как у отца, что ждут его в сундуке. Брючины аккуратно заправлены в сапоги. Одним словом, хорошо одет.

— Ты — Бог? — с ходу строго спросила Его, когда Тот подошёл ближе.

— Я — Сын Божий Иисус Христос, — ответил не сразу: тогда лишь, когда они присели на брёвнышко около старого дома Ивана Хромого.

Лизку взяла оторопь, и она разочарованно протянула:

— Жаль. А мне бы Отца Твоего надо, — и, помолчав, вновь спросила требовательно: — Твой Отец всё может?

— Всё, — согласился.

— Он у Тебя сильный? — девочка продолжала наступать.

— Сильный, — говорит, а голос у самого стал вдруг как у Петьки Козина.

— И у меня папка сильный! — разозлилась за Петькин голос. — Зачем Твой Отец мою мамочку взял? Был бы наш дома, не отдал бы мамку. Он тоже сильный, — вздохнув по-взрослому тяжко, через слёзы выдавила из себя: — Это плохо, совсем-совсем плохо, что папки нет дома.

— А где твой папка? — спросил всё тем же Петькиным голосом.

— На войне, — посмотрела на него укоризненно. — Наш папка на войне. Петькин папка на войне. И ещё много деревенских мужиков на войну ушло. Они там, — и девочка махнула рукой в неопределённую сторону. — Они все-все придут. Папка сказал, что вернётся домой. Прогонят только этих, окаянных, — и вернётся.

Опять помолчали.

— Если б дома был, разве ж он мамочку нашу отдал. Никогда-никогда! — и Лизка, горько всхлипнув, спросила тихо: — А у Тебя Мамочка есть?

— Есть! — радостно доложил Он и протянул девочке картинку, точь-в-точь как у них дома на божничке есть. — Это Она. Моя Мама — Пресвятая Богородица.

— А это кто ж такой маленький? — спросить спросила, только никто ответить ей не успел.

— …Наташка плачет, Лизка, Наташка плачет, — Вера толкала уснувшую сестру, стучала по ней кулачками, а в зыбке надрывалась малышка, которую так и станут звать — Наташа.

Вольно бесилась-металась за окнами метель-заметуха. Кажется, что и в нетопленном из-за опасения за покойницу доме всё было засыпано немилосердно колким снегом, так угрожающе холодно и мразно стало окончательно в жилище.

Лизка вытянула плачущую малышку из зыбки. Сунула ей в ротик старую жамку и вместе с ней забралась под тяжёлое одеяло на мамкиной кровати. И перепуганная Верунька залезла к сестре.

Прижавшись тесно друг к дружке, затаились девочки в кромешной пугающей темноте. Пригрелась около сестричек и младшенькая, притихла, как будто осмысленно и осторожно.

Круглыми снеговиками вкатилась измождённая голодная троица в отемнённое горем жилище, где каждая безрадостная детская душа тайно ожидала, что всё то, что случилось в эти дни, есть только сон-путаник: случайный, чужой, недобрый.

Невмочь было в такое поверить, потому-то наивно и ждали, что вот-вот войдёт привычно мамка в дом. Запалит лучинку, да не одну — несколько, чтобы не пугали чернотой углы, чтобы остро колеблющееся пламя манило теплом, увлекало бы огнём, как сказкой. Только точно кончилась сказка.

Васятка по-хозяйски быстро затопил печь. Маша, озабоченная мыслью, чем накормить оголодавшую, испуганно затаившуюся ораву, растерянно суетилась.

Отогрелось в доме. Задышало жизнью.

Появилась на столе скромная еда, дополненная тюрей из кваса с ржаными сухарями и сухой луковой крошкой. Большую миску с той тюрей принесла тётка Сошка:

— Вот пускай на помин будет от меня.

Поминальной трапезой прошла вечеря в подавленном, скорбном молчании. Почти не подавала писклявого голосочка и малышка.

Долгая ночь трещала морозами, а под утро всё враз лопнуло: прояснилось небо, заголубело сплошь и заиграло солнце.

Обрадовала тётка Сошка присказкой:

— Вот и народилось солнце из-за пазушки Божией. Скоро к лету денёчки потянутся. Там всё легче будет, сытней.

Захорошело солнце. День ото дня набирало полную власть. И скоро вовсю запогодилось. На полях, где истончался снежный покров, обнажалась пятнами земля, а ветра, сгоняющие снега, дразнили слабым теплом.

Прошло несколько дней, тётка Сошка осторожно сказала Маше:

— Настасья девчонок окрестить хотела.

— Я тут при чём? — невольно вырвалось у девушки, находившейся постоянно в подавленном состоянии.

— В воскресенье вокурат служба в церкови будет, в Егорьевском, — продолжила старуха настойчиво. — Батюшка после и окрестит.

По-видимому, нечто щёлкнуло внутри, и Маша, взвешивая каждое слово, согласно выдавила:

— Вспомнила, сетовала, что все некрещёные. Только меня окрестили, а потом церкву закрыли, — спросила через паузу: — Что надо?

Добрая соседка оживилась:

— Помыть бы девок, одеть в чистое. С собой рукотёр чистый возьми и ляльке пелёнку.

— Это щёлок надо наделать. Поможешь? — обратилась большуха к тётке Сошке.

— И так есть у меня, — сообщила та. Предупредила: — Пусть тока Васька баню протопит хорошо, а то зиму не топилась: поди, всё отсырело, дымить будет, — как подытожила: — Заутра поднимемся и пойдём.

Воскресным утром собрались. Пошли. Вася категорически отказался идти, о чём сообщил решительно накануне, когда последним вернулся из бани.

Вынужденно, однако, согласился с тем, что нужна его помощь: мальчишка добросовестно весь неближний путь до Егорьевского храма нёс плотный кокон с Наташкой.

Чёрным силуэтом высился над затаившимся селом древний собор, к которому медленно тянулись цепочкой во главе с тёткой Сошкой обездоленные дети.

Слабо пробивалось солнце зреющими лучами сквозь многолетний налёт пыли-грязи в большие храмовые окна. В просторной и пустой церкви, где кротко вздрагивала светом одна-единственная лампада перед алтарём, висел прохладный сумрак.

Переступившей со всеми порог храма Лизке вмиг почудилось, что крылатые головки ангелов в вышине куполообразного потолка невольно вздрагивали от холода. Те верно угаданные ею ангелочки стали самым первым, что девочка увидела в незнакомом месте, — и потом широко распахнутыми, проникающими повсюду глазами Лизка, исподволь наблюдая за ними, с искренней радостью вскоре обнаружила, что все они приветливо улыбаются ей.

Священник в епитрахили и поручах на заеложенных рукавах подрясника суетился вокруг широкой тумбы, сдвинутой поближе к печурке, где было тепло.

Когда дети под предводительством старой женщины, пережившей за этих деток вольно или невольно все страхи, вошли внутрь, батюшка бурно встретил их:

— Вот и славно! Пришли, слава Богу! Рад, очень рад.

Из алтаря вышел полицай, которого подросток приметил уже в прошлое посещение храма.

— Так я пойду, — обратившись к отцу Исидору, гугниво пробурчал тот.

— Иди, иди. Справлюсь, — торопливым уверением в ответ было поспешавшему к порогу алтарнику. — У меня, похоже, помощник будет. Не так ли? — и батюшка пытливо взглянул на подростка.

— И никакой я попу не помощник! — хмурого и напряжённого Ваську мурашило до озноба: он готов был выскочить вон за дверь, однако мудрый священник удивлённо воскликнул: — Так что ж, и воды из колодца не принесёшь нам? Много не надо — ведра хватит, а нагреть целый чугун Василиса уже нагрела.

И, неведомо как, рядом с ним появилась молодая красивая женщина в платке.

— Воду принесу, — мальчишка подхватил протянутое ему оцинкованное ведро и, чуть не поскользнувшись, спешно выбежал на улицу.

— Раздевайтесь, готовьтесь, тут тёпло, — приказал отец Исидор и, обратившись к Маше, спросил: — А мамаша у нас сама крещёная? — притом он невольно отметил, что уж больно молода она для такой кучи детей.

Растерявшаяся от прямого вопроса Маша, сдерживая себя от почтения перед батюшкой, растерянно улыбнулась и замерла в немом оцепенении.

Спасла тётка Сошка, выдохнув:

— Так мамка-то наша, батюшка, помёрла. Днями вот схоронили. А это старшая будет. За большуху осталась. Её успели окрестить, когда ещё церкова открыта была. Это бы вот этих покрестить, — и сердобольная старуха указала на кучкой сжавшихся у входа девочек.

— Покрестим, покрестим, — отца Исидора невольно взяла оторопь, когда от порога прилетело увесистое и злое:

— Её полицай ногами забил, насмерть забил.

Подросток грохнул полным ведром, поставив его на пол у тумбы. На тумбу Василиса успела водрузить широкий таз, а Вася упрямо продолжил:

— Им бы, иродам, только покуражиться, только поиздеваться над людями…

В храме замерла угрожающая тишина, нарушил кою батюшка, сдержанно-отстранённо произнеся:

— Горе — не море, не выпьешь до конца, — и, тяжело вздохнув, словно уверенно постарался обнадёжить: — Не отмщённым крёщеное тело не бывает.

Василиса увлекла чутким вниманием девочек, которые, окружив её около печурки, послушно готовились к скорому крещению.

— А наш пионэр всё так же категоричен? — осмотрительно негромко поинтересовался отец Исидор и пристально посмотрел на подростка, который насупился и в ответ промолчал.

И старшая сестра, и тётка Сошка, наблюдая со стороны за ними, с ужасом и внутренним содроганием смотрели мрачно и испуганно на Васю, а священник с огорчением повторил то, что сказал в прошлый раз:

— Вольному — воля, спасённому — рай, — и, обернувшись к Василисе, громко подсказал ей: — Кропило не забудь.

Васятка не знал, как ему поступить: выйти ли из храма и там ждать сестёр, вообще ли объявить им, что уходит домой.

Внезапно, подхватив подростка за локоток, батюшка увёл его в сторону и оглушил предложением:

— Заработать хочешь?

— Ну… — промычал растерянно мальчишка.

— Знаешь Николая Кузьмича? У вас там, на хуторе, живёт, — пояснил.

— Ну… — и вновь одно мычание.

— Добежал бы сейчас до него. Комендант Вайц дал разрешение на венчание моей племянницы. Заявил, что сам непременно придёт на русское венчание посмотреть. Николай Кузьмич обещал по случаю… — и поп прошептал таинственно: — самогонки к свадьбе подогнать. Сбегай, скажи, что через две недели венчание будет. Думаю, успеет, — заключил отец Исидор обстоятельно и настойчиво. — А я хлеба за твои труды вам после крещения дам. Ну как? — глаза батюшки, которыми смотрел прямо на мальчика, потеплели.

— Так счас и побегу, — радостно выдохнул Васятка, довольный одним тем уже, что не нужно больше маяться здесь.

— Беги, — разрешил батюшка. Добавил озабоченно: — Смотри только аккуратнее в дороге.

Во время крещения, когда батюшка, бережно и ласково приговаривая, чтобы не напугать, окунал последней в тазик с тёплой освящённой водой малышку, в церковь шумно вошёл упитанный немец, напугавший детей блеском золотых, в два ряда, зубов.

Он нагло уставился вначале на Машу, оцепеневшую под его грубым прямым взглядом, а потом оценивающе таращился на остальных девочек.

Лающим выкриком нечто бросил отцу Исидору, который вопросительно глянул на Василису.

— Говорит, что господин комендант отправил его проверить, как проходит крещение, — быстро перевела девушка.

Следом на ломаном русском немец благодушно добавил:

— Герр Вайц хотел сам быть тут, но не смог, — и, качнув небрежно тяжёлой головой, развернулся и исчез за скрипуче громыхнувшей вслед дверью.

Общее напряжение прошло, и батюшка торжественно завершил святую процедуру.

Пережившая душевное волнение Маша, лицо которой светло преобразилось, с опасливым умилением наблюдала за всем, что происходило на её глазах, а отец Исидор, осенив широким крестом окрещённых девочек, переживших непонятное ошеломление, каждой из них на шейку надел гайтан с маленьким оловянным крестиком:

— Носите, верёвочка крепкая — не должна порваться, — и распевно произнёс: — Ангел мой, не бросай меня! Охраняй меня! — следом добавил поучительно: — Неплохо бы запомнить и повторять всегда!

Неожиданно Верочка, до того не проронившая почти ни слова, невесть отчего вдруг озорно фыркнула в ладошку.

И Маша, и тётка Сошка испуганно попытались девочку приструнить, но внимательный батюшка усмотрел, что перед фырком на ушко той сестричка постарше что-то успела прошептать. И он спросил у Верочки осторожно:

— Что тебя так насмешило?

Верочка было замялась, но тёплый взгляд священника располагал к откровенности, — и она созналась:

— Лизка насмешила. Она сказала, что у того толстого немца голова пришитая.

После откровения младшей сестры Лиза стояла в некотором недоумении, искренне не понимая, что плохого она сделала, ибо точно была уверена, что у толстого дядьки голова пришита, как у тряпичной куклы.

Строжить Лизку бросилась старшая сестра:

— Ты чё выдумываешь?

— Стоп! — окоротил строгую наставницу батюшка. — А ведь наша Лизочка права! И я согласен с её точным замечанием: шеи нет, и большая голова легла прямо на плечи. Точь-в-точь как у тряпичной куклы.

И все разом облегчённо выдохнули.

Перед выходом на улицу, прощаясь, Василиса подала Маше объёмистый узел с несказанным богатством: мука в мешочке, килограмма три, молока бутылка и хлеба две буханки.

— Это вам в подарок от батюшки, — сказала она, а тот уже от алтаря выкрикнул негромко:

— Там ещё и Ваське за работу плата. Скажите ему.