Испустив тяжкий выдох-стон, воспарилась измученной душой Настя в горние пределы.

Неприкаянно столпились перепуганные дети вокруг матери, мертвенный взгляд которой, пропуская всё, что вокруг и рядом, устремился вслед за невесомой душой, покинувшей измождённое болью и страданием бездыханное тело.

Окаменевшим столбом застыла над умершей Маша, с трудом поднявшая с пола немилосердно избитое тело.

Онемел Васятка. У него огнём горела спина после плётки полицая, однако он ничего не чувствовал. Не сразу подросток обнаружил и пристывшую на подбородке кровь от выбитого зуба.

Испуганной кучкой жались друг к дружке девчонки.

В жилище всё замерло, казалось, даже пискнувшая было малышка в зыбке утихла в испуге. В ужасе от неотвратимости происшедшего.

С привычным появлением к вечеру тётки Сошки в доме всё пришло в движение.

— Бог ты мой, — переступив порог, подавленно выдохнула старая женщина. — Эка жесточь выпала всем. Негоже так, негоже так. Как и выжить человеку, нервы вырвут — и нет сил никаких выдержать, — перемогая обильные слёзы, тянула она глухим речитативом себе под нос.

Не до конца осознав, что же произошло на самом деле, старая женщина торопливо и с усилием прикрыла широко распахнутые глаза умершей. Всех девчонок отправила на печь.

— Завеску-то не отодвигать, сидите тихо, — предупредила угрожающе.

Мальчику приказано было заготовить чугун тёплой воды и найти большую старую тряпку. Маше — выбрать из имеющейся у матери одежды, что можно будет одеть на покойницу в последний путь.

Вскоре, прогнав подростка в запечный закут, тётка Сошка проворно обмыла умершую прямо на полу и обернула тело ветхой холстиной.

Вдвоём с Машей через силу сумели они поднять на стол окончательно отяжелевшую покойницу, лицо которой, темнея, всё больше каменело.

Пока девушка убирала с пола потёки воды, старуха, критически перебрав выложенную Машей одежонку из скудных запасов, выбрала единственное платье из крепдешина. Знала, что Настя любила его и очень берегла.

— Вот и обрядили, — выдохнув облегчённо, скоро горестно проговорила: — Придумать бы ещё, в чём хоронить и как…

— Я сёдня у дядьки Коли, — прилетело из закута от подростка, — новый гроб видел.

— Откуда у него? — недоверчиво спросила Маша. — Не ошибся?

— Не обшибся, — заступилась тётка Сошка. — Сказывали тут, что Кузьмич гробы стал ладить.

— Давай-ка, Васька, бегом к нему, — умоляюще простонала старшая сестра.

— Не схватили бы его! — испуганно вырвалось у старухи. — Ноча же. Носа казать нельзя.

— А ты, Васька, деревню украдкой обойди, — хотя Маша понимала опасность, отступить не могла и наставительно добавила: — Потом напрямик по полю побеги.

Подросток перечить старшей сестре не стал, но возбуждённо бросил:

— Вдруг у него опять цельная изба пьяных полицаев набита?

— Переждёшь ночь в стайке, — наставительно подсказала Маша, припоминая горький месячный опыт свой.

Потемневшая улица полностью опустела, затаившись в напряжённом безмолвии. Давно уже и брехать некому было в ночи: всех собак повывели, согласившись втихомолку с тем, что кто-то поел бедных.

От сгоревшего дотла дома Малашенкова остались слабо тлеющие головешки.

Рядом, на помосте с виселицей, ветер раскачивал тела двух несчастных: молодого Малашенкова и грузина, которого повесили уже мёртвого, однако фанерку с угрожающей надписью «Партизан!» прицепить не забыли.

Обойти пожарище не получалось, и Вася, с трудом превозмогая в себе непреоборимые чувства и страха, и ненависти, пробежал мимо, надеясь, что не поймают за нарушение комендантского часа.

Деревня уже год была приучена жить по заведённому строгому распорядку.

Выбирая по возможности затень, миновал украдкой деревню и выскочил за околицу, где заполонившая землю ночь была более глубока и глуха.

И полетел. Полетел мальчишка сквозь долгую ночь, огибая из осторожности торную дорогу, напрямик по заснеженному полю, освещённому неверным светом печально побледневшей осколочной луны.

Подросток, часто спотыкаясь и глотая душившие его слёзы, отчётливо улавливал стук тоскующего сердца, готового вот-вот разорваться.

В стороне по дороге галопом проскакало несколько полицаев. Сворот к деревне они минули и помчались дальше.

Вскоре вслед за колеблющимся гулом появилась колонна. Урча и рыхля снег тяжёлыми колёсами, стремительно проехало несколько бронетранспортёров и крытых машин с солдатами.

От внезапно нахлынувшего страха, а скорее, чтобы не увидели одинокого путника на слабо освещённом поле, подросток зарылся в снег.

И никто, и ничто не потревожило больше ночной пугающей тишины.

Вася был не робкого десятка, но сейчас, окончательно ослабши за последние бессонные сутки, когда, подламываясь в коленках, шатались отяжелевшие в дороге ноги, он почувствовал, как нечто стронулось в его нехитрой душе, — и ночной мир пугающе преобразился.

И бледное сияние потухшей луны больше не освещало даже слабо ближнюю округу, а там, где округа дальняя, окончательно утонувшая в чёрном месиве, пугали ледяные бороды на стылых деревьях, вытянувшихся стеной вдоль утоптанной широкой тропы к дому дядьки Коли.

И всё же добрёл. Поседевшая берёза у избы подсказала, что на месте. Взбежал на крыльцо. Потянул запертую снаружи дверь, — и это уже обрадовало, потому как невольно боялся, что хозяина может не быть.

Дверь широко распахнулась ещё до того, как он робко постучал.

— Васька? Что случилось? — испуганно спросил старик, обнаружив на пороге понурого и бледного мальчишку.

— Мамка умерла, — и подросток, которого хозяин ввёл в дом, внезапно разрыдался. Сквозь слёзы с трудом прорывалось маловразумительное: — Убегу, похороним мамку, и убегу… Вон Серёга был с дядькой Сашкой, он же ровня мне… Может, токо на год старшей. А уже в партизанах…

— Какие партизаны? — строго спросил рыдающего мальчишку дядя Коля пытливым тоном. — Где ты партизан видел? Я вот в лесу живу и то их не видел.

И Васятка захлебнулся. Он испуганно замолчал.

— Рассказывай дальше! — старик требовательно просил продолжения. — И Серёгу как знаешь?

Вопрос о Петрухе-Серёге неожиданно расслабил:

— Убежал к какому-то Сидору.

— Так, так… Надо же, как интересно, — Дядя Коля пристально смотрел на неожиданного гостя. — К Сидору, говоришь, побежал? Откуда узнал? — явно растревоженный чем-то старик продолжил настойчиво расспрашивать.

И, подбирая с усилием слова, Вася рассказывал о случившемся в известных и понятных ему подробностях.

— Сгубил, дурак, и себя, и семью, — кратко бросал время от времени озабоченно в угадываемом раздражении и недовольстве старик. — И людей подставил, много людей подставил. Как есть дурак.

Подросток отлично понял, что сказано было в адрес младшего Малашенкова, но согласиться с таким определением партизана не мог.

— Ну дурак, вот дурак… — это уже было в адрес Тыркова, когда подросток поведал о походе Терентия к Малашенковым. И о слепой лошади, которую с телом последнего отправил прошлой ночью в самостоятельный путь.

Только и в этом случае Вася не мог согласиться с дедом.

— Так кто дурак-то? — спросил он возбуждённо.

— Так оба дураки и будут, — горестно выдохнул дядя Коля. — Эх, жизня, жизня. Запомни, Васька, — и, неожиданно смахнув случайную слезу, печально сказал: — Нельзя свою правду выше общей ставить. Ни к чему хорошему это никогда не приводило и не приведёт.

Подросток не всё понял из того, что было сказано. Его сердцу было понятно только то, что ему было точно жалко и дядьку Сашко, и полицая Тыркова, — и что в этом он никогда не сознается.

— Грузина, говоришь, мёртвого повесили?

В ответ Вася согласно кивнул.

— Жалко Георгия, весёлый был, заводной, — выдохнул старик сочувственно и тем удивил насторожённого подростка. — Не замёрз? — спросил дед мальчишку, скукожившегося на лавке. — Стыло в избе. Сутки не топлено. Ходил капканы на зайца проверять, — пояснил вроде как своё отсутствие хозяин, однако Вася, верно догадавшись о старике, уважительно в это не поверил, а тот выдал осторожно: — Тут люди сказывали, что голодные волки лошадь задрали. Не Дуська ли была?

— Когда? — встрепенулся перепуганный мальчишка.

Старик ответил не сразу. Задумался.

— Нет, похоже, нет, то было неделей раньше, — успокоил подростка, а сам, глубоко задумавшись, бросил как будто в сторону: — Вот и объяснение тому, что немцы леса шерстить стали, — и он сунул в руку гостю краюху хлеба: — На пожуй.

Позабытому напрочь хлебному запаху и вкусу мальчишка несказанно обрадовался. Отколупывая по маленькой крошке, он бережно отправлял её в рот, однако тему порывисто продолжил:

— Я всё равно убегу к ним.

— И далеко ты собрался бежать? — иронично отозвался дед, затепливший огонь в печи.

— К партизанам! — вызывающе ответил. — Тому Серёге можно, а мне нет?

— У того Серёги нет никого.

— Как это? — перебил Вася невольно окончательно рассекретившегося старика.

— А так! Ни мамки, ни папки. В первый день войны погибли. Гарнизон, где жили, бомбили, одна яма осталась. Выжил малец чудом. Потом к окруженцам прибился.

— Вот! Он мстит — и я буду! — всё с тем же вызовом сообщил подросток.

— Успокойся, — тяжело выдохнул дядя Коля. — Говорю тебе: успокойся! Убежишь, говоришь? А кто ж, как мамки не стало, сестёр на ноги поднимать будет? Мамка ваша ещё одну народила. Негоже так, Василий.

— А Машка на что? Она старшей. Ей и быть большухой, — успокоиться мальчуган не мог или не хотел. Даже жевать перестал.

— Старшей, говоришь? Ты зачем на неё всё сваливаешь? Она — девка, значит, слабее. Ты — мужик. Тебе и дом держать до отца, — пытался втолковать не в меру возбуждённому подростку дядя Коля.

Старик и ещё говорил Васе нечто вразумительное, однако тот отогрелся в потеплевшей избе и, поддавшись необоримому желанию прикорнуть, сиротливо свернулся на лавке у стола калачиком.

Подросток уже не слышал, как дед оттащил, кряхтя и надрываясь, лавку поближе к печке. И как неожиданно по-стариковски расплакался:

— Ой, Настенька-Настёна, крестница любимая, омрачила смерть твоя жизню мою. Сердце защемило, местью закупорило.

Дядя Коля, укрыв древним полушубком крепко уснувшего мальчишку, сказал грустно приглушённым голосом:

— Умаялся мститель. Отомстим. Всё запомним, всех запомним.