Растворился короткий зимний день в предвечерних сумерках; промелькнул искрой и потух. Только для Маши этот февральский день тянулся и тянулся. Тянулся вечность.

Уставшая от месячной, изнуряющей организм работы на железной дороге, она брела со станции — возвратный путь её до дома удлинился до бесконечности.

Многокилометровая дорога заняла собой день с тусклого утра и до вечерних сумерек. Механически переступая ногами и не чувствуя отяжелевших от работы и холода рук, девушка шаг за шагом уходила в забытьё.

И казалось ей, что идёт медленно вдоль забора одного из больших домов на станции. Маше хотелось дотянуться до него, но забор отодвигался в сторону, и она никак не могла, чтобы выдохнуть от усталости, прислониться к нему.

И так всю дорогу. Забудется — наклонится, чтобы отдохнуть, — и не может: забор, как живой, всколыхнётся, но не исчезнет.

А за забором по огромному двору бегала поросная свинья. Тяжёлое дыхание загнанной скотины отчётливо долетало до слуха.

Сквозь щели в заборе Маша видела, что за свиньёй, волочившей по снегу маточный живот, бегали трое. Они были так красивы и молоды, что ей стало страшно от их красоты и молодости. Они смеялись и что-то весело кричали, размахивая длинными, как ей виделось, руками.

На крыльце стояла пожилая женщина и тоже что-то кричала: рот её был широко открыт, но Маша давно ничего не слышала, кроме дыхания загнанной понуры.

В следующую щель она увидела, что бородатый мужик грубо втолкнул женщину в дом. Скоро она не слышала и тяжёлого дыхания. Только тишина с затухающим в ней храпом заколотой свиньи.

Кровь, как поблазнилось Маше, заполнила собой всё во дворе, — и этим троим приходилось с силой вытаскивать ноги из вязкого покрасневшего снега.

Машу испугало это, и она, задыхаясь, побежала вдоль забора. И вдруг, словно не было ничего, проявился в сумерках родной дом, а в доме — и мама, и папа, и Васятка, и сестрёнки.

Маша не бежала вдоль забора. Плотно прижавшись, она пристально смотрела в узкую щель. Смутно догадывалась, что это когда-то уже с ней было. Так же вот, прижавшись к забору, она ждала, когда все уйдут со двора, впрочем, совсем не понимая, зачем и для чего ждёт.

Просто ждала. А затем израненными пальцами отдирала задубевшие от мороза свиные кишки, залитые чем-то влажным и комом впаянные в снег, и боялась лишь одного — чтобы не выпустили собак.

И снова Маша, слёзы которой смёрзлись и заклеили глаза, то и дело спотыкаясь, бежала вдоль бесконечно длинного забора. Ей со страхом чудилось, что сейчас, вот именно в этот миг её догонят те трое и непременно отберут потяжелевшую котомку.

Убегала, а вокруг стояла тишина. И вдруг всё резко оборвалось: она услышала отчётливо приближающийся угрожающий шум. Оглянулась. Следом за ней вдоль зыбкого забора ехала тяжёлая, крытая брезентом, вся в зелёных пятнах машина.

Девушка прижалась спиной к несуществующему забору и поспешила с перепугу остановиться. Машина с невероятным грохотом пронеслась мимо. Из кузова на неё смотрели безразличные ко всему глаза, слившись в огромную пару немигающих и страшных.

И впереди той машины проявился слабый силуэт родной деревни.

И вновь стало тихо. В который-то раз она снова и снова пыталась отодрать впаянный в снег ком оледеневших кишок, — и руки её вдруг озарились пламенем.

Маша вздрогнула от неожиданности, страх не только увеличился, но и приобрёл какую-то невероятно зримую форму. Через мгновение вся она была залита оранжевой вспышкой огня. Огонь пришёл откуда-то со стороны, а откуда — понять не успела.

Огонь не жёг, лишь необыкновенно ярко осветил её и всё, что вокруг, а страх, превратившийся из чувства во вздрагивающую тень, извивался в отблеске нездешнего костра.

Кто-то совсем-совсем рядом, за чертой оранжево-красных всплесков, очень громко и жутко стонал. Над стонущим другое, высокое и злое, — Маша сразу почувствовала это — дёргалось и страшно раскачивалось огромным телом. Только это вовсе был не сон…

Девушка ощутила действительность происходящего. Совсем близко пылал огромный костёр, а в окна врывались яркие сполохи.

Маша попыталась отползти глубже в угол, чтобы вновь попасть обратно в сон, но зарево не отпускало. Красный свет, струящийся с улицы, отражался в доме и освещал его. Маша вначале почувствовала, а в следующее мгновение уже увидела, что стонущий некто — это её мать.

— Ма-ма!

Ражий мужик невероятно большой и тяжёлой ногой бил мать, — и та извивалась немощным телом и страшно вскрикивала.

— Я тебе покажу, гадина, как бандитам лошадь отдавать… Вот тебе — помощь… Вот жалей теперь…

— Ма-ма!

Из-за спины могутного на неё выдвинулся такой же огромный человек (человек ли?), в котором она, казалось, узнала сразу всех тех троих, но только с искажёнными от злобы лицами.

Сжалась; огонь, что был в доме и на улице, тоже сжался в плотный комок, очень больно ударился об её измождённое тело…

— Ишь как заскулила, — уплывающий голос добрался до угасающего слуха.

Обожгло болью, но увиделось, как Васятка, превозмогая отвратительно удушливый страх, вцепился в полицая.

Тот развернулся всем корпусом и безжалостно ударил наотмашь мальчишку тяжёлым кулаком. Чудовище уронило Васятку наповал и стало избивать. Меж тем подросток, изловчившись, вцепился зубами в ногу чудовища, продолжая упорно через силу сопротивляться.

— Ребёнка-то, живодёр, не трогай, — еле-еле вырвалось у обессиленной Насти. — Его-то за что? — немощный голос её оборвался. Лишь слышалось ещё: хлесь… хлесь…

Вася, кубарем прокатившись по полу, вскочил и, не скрывая неприязненных чувств, снова бросился на озверевшего полицая, как на скалу.

Неистово размахнувшись, тот оттянул узловатым кнутом, которым всё время поигрывал в руке, мальчишку со свистом по спине.

И только затем мордастый полицай, выплеснувший всю свою злобу на беззащитных женщину и детей её, грузно вывалился за порог.

И всё стихло…