Наступил следующий день, и вечером новорождённую решено было впервые искупать.

К полудню, когда утихла метель, всю ночь метавшаяся по округе, Настя собралась ехать в лес за дровами. Васятку мать взяла с собой.

За деревней, в поле, взвивая позёмкой снег, ветер, спугнув краткое затишье, продолжал свободно бесноваться на воле вольной. Низкое холодное небо равнодушно зависло над миром, напрягающим затянувшейся по срокам тревожной действительностью.

Настя не рискнула проехать в глубь леса, где оледенело скованные деревья стояли мёртво, где сугробился и темнел снег, где притаилась пугающая опасностью тишина.

В ближайшем прилеске снег не холмился, а лежал примятой простынёй, — и было здесь не так боязно.

Мать и сынишка её с трудом набросали воз валежины, торчавшей из сугробов, сбившихся вкруг стылых деревьев. Кое-где им удалось наломать и сушняка.

На обратном пути Васятка, старательно высвободив на возу пятачок сбоку, уговорил мать сесть в сани. Сам повёл под уздцы слепую лошадь, тащившую воз послушно и в меру сил ходко.

Настя понимала, что дров этих им хватит только-только, однако успокаивала себя тем, что ближайшую неделю-другую ещё сумеют протянуть.

В санях покачивало, и скоро Настя незаметно задремала, забылась в полудрёме и, то ли вернувшись в прошлое, то ли забредя в будущее, скинула на время горький груз забот.

…И не стало вокруг снега, не стало зимы, а был зелёный и шумный лес, подпираемый просторным лугом, заглушённый густым разнотравьем. И было жарко, духовито и сладко. Сочная зелень радовала щедрым обилием и обещала сытость домашнему скоту.

Настя, собрав узелок со снедью, побрела на свою делянку, где муж спешил управиться до дождей. Успеть, чтобы скошенная трава просохла на солнце. А когда сено высохнет и его соберут в стожки, то никакой дождь будет не страшен.

Пришла. Раскинула плат на траве. Разложила еду. Позвала мужа:

— Ваня, Ванечка, иди перекуси. Время паужину.

Муж, прокосив длинный ряд в конце делянки, широким шагом прибежал.

— Какой паужин?! — с ходу укорил Настю. — Что выдумала? Путь-то не ближний… Тебе ли так далеко ходить? Мне и осталось всего ничего. Вот докошу — и вместе дружно повечеряем.

Иван, с радостной жадностью до дна опорожнив жбан с квасом, от предложенного на полдник перекуса не отказался.

— Да и какая тут еда? Так, червячка заморить, — с любовью смотрела на распаренного работой мужа Настя.

— Настьк, ты какая-то странная, — пристально глядя на беременную жену, выдохнул озабоченно Иван. — Бледная вроде как… Ты как сама-то?

Настя, ещё по дороге невольно прислушиваясь к себе, отметила, что внутри у неё тревожно загоношилось, потом затаилось, а низ живота чувствительно тянуло при ходьбе.

— Нормально. Устала немного в дороге. Спешила, а не надо было, — оправдалась жена.

— Вроде не срок ещё? — муж не отступал.

— Я и говорю, что не срок, — согласилась с ним беременная.

— Сиди тут, — подхватившись быстро, Иван торопливо постучал точилом по узкому лезвию косы и побежал на дальний конец делянки.

— Пойду потихоньку, — провожая глазами любимого мужа, проговорила Настя. Она попыталась подняться с травы, где, вытянув отёкшие ноги, всё это время сидела.

Оглянувшись, Иван на бегу громко приказал:

— Сиди тут! Жди!

Оборвав короткий сон, Настя окликнула сына:

— Васятка…

— Ну! — нехотя отозвался подросток, занятый одним только тем, как бы согреть руки, которые и в рукавицах стыли от пробирающего холода, нагоняемого резкими рывками сквозного на открытом пространстве ветра.

— Ты луг-то не узнал, где едем? — осторожно попытала мать подростка.

— Узнал. Давно узнал, — ответил вяло, но, вдруг оживившись, высказался критически: — И как не узнать? С папкой все уши прожужжали, что на этом лугу меня нашли под копешкой. Хорошо, что хоть не в капусте! — заключил мальчик так весело, что лошадь любопытно сбочила в его сторону голову.

— Узнал, — довольно промычала Настя и через паузу добавила с чёткой ноткой любви: — Ведь выскочил на цельный месяц раньше сроку. И чё спешил? — спросила негромко и сама же уточнила: — Жить спешил.

И она вновь нырнула туда, куда поманил недавний сон, — на тот зелёный-зелёный луг, а следом и мысль, вдруг пробившись, обнадёжила: скорей бы уж конец длинной смрадной поре, а там, по весне, глядишь, всё какой-никакой набухшей почкой девчонки брюхо набьют.

— Стой, каналья!

От внезапной резкой остановки Настю бросило вперёд. Испуганно встрепенувшись, поспешила открыть глаза: вновь легла перед ней слабо изъезженная санными полозьями, тянувшаяся от леса торная дорога.

Неуклюже спрыгнула с телеги: отсидевшие ноги ныли и от накопившейся усталости совсем обломились, — ступая с усилием, обошла сани.

Рядом с Васяткой, высоко задрав поводьями лошадиную морду, стоял здоровенный полицай с лицом, перекошенным от багряно вздувшегося на глазу ячменя. Он был сильно пьян. Дохнув сивушным запахом, угрожающе просипел:

— Кто такие? Спрашиваю, кто такие? — и, увидев Настю, отпустил поводья, долго и осоловело вглядывался в неё. — Ты, тётка, откудова? Вроде рожа знакомая.

— Из Залесья мы, — полуживая от злого, ввинчивающегося насквозь взгляда невнятных глаз, Настя принудила себя услужливо объясниться: — За хворостом вот с сынишкой ездили.

— Нельзя, что ли? — с откровенно неприязненным вызовом разгорячился подросток, но мать успела испуганно приструнить сына.

— Но… но… мне! — угрозливо было растопырив грязные, загрубелые пальцы перед лицом мальчика, мордастый полицай, однако, потерял к обоим всякий интерес. Пьяным голосом требовательно скомандовал: — Пшёл!

Он враскачку протащился вдоль саней, гружённых валежником. По-хозяйски вальяжно плюхнулся на место, где ещё недавно сидела усталая женщина, — и вмиг громкими фистулами захрапел: синие вены на мускулистой шее его при том пугающе пульсировали.

Выждав минуту-другую, Настя подтянула сбрую, тыльной стороной рукавицы вытерла оснеженную инеем морду слепой лошади. Взялась за тягловую лямку и молча потянула её. Лошадь дёрнула возок. Потащила.

Васятка тоже взялся за поводок, и они вдвоём молча вели лошадь до деревни.

Уплывал короткий бледный день. Тянулся к исходу: набегали скорые сумерки. Лучи закатного солнца прорезались сквозь паволоку серых туч и, высветив тёмный горизонт, на краткий миг украсили золотой слюдой часть деревенских окон, а из труб над деревней дружно поднялись султаны седых дымов.

Только-только миновали околицу, — и полицай перестал храпеть. На ходу вывалился из саней, казалось, что вот-вот уйдёт восвояси, — резко развернулся и вплотную подошёл к Васятке. Взмахнул тяжёлой рукой-клешнёй и, растянув злорадную улыбку, больно ударил опешившего подростка большим пальцем, как пружиной, по лбу.