В избе, утром протопленной остатками дров, тепло к вечеру рассеялось, и стояла холодная сырость.

Девчонки, обмотавшись кто во что смог, плотной кучкой жались на печи, пытаясь отыскать остаточное тепло в остывающих кирпичах.

Малышка, закутанная старухой основательно, порой слабо попискивала, но спасительно спала.

И только-только появились в доме Настя с Васяткой, как всё пришло в движение. С ходу жарко натопили печь. Щедрое вязкое тепло, наполняя остывшее тесное жилище, обволакивало и расслабляло.

И затем только, время от времени вскидываясь тревожным взглядом в сторону люльки, спросила она тётку Сошку, всё это время находившуюся при её детях:

— Спит? Не плакала?

— Спит, попискивает лишь иногда, — поспешила успокоить мать бессменная помощница.

— Нынче ребёнку и сил горланить нету, — прошептала Настя дрогнувшим голосом, когда вынимала ребёнка из зыбки. Сунула девочке худую грудь. Не просыпаясь, та жадно стала тянуть сосок.

— Спит всё… — и Настя вопросительно посмотрела на няньку.

— Травки немного оттопила, чтоб крепче спала, — поняла Настю тётка Сошка. Оправдалась: — А то б она тебя дождалась? Сколько времени-то вас не было.

Усталая кормилица на то сообщение ничего не сказала, однако через долгую паузу неутешно выдохнула:

— Скоро у всех нас сил не будет ни горланить, ни шептать. Скудные припасы были, и тем конец подходит.

Малышка кое-как насосалась — и, отвалившись от порожней груди матери, продолжила сыто чмокать и безмятежно спать.

Осветились сгустившиеся было в жилище потёмки. Всё оживало в наполняющейся теплом избе.

Васятка, не успев распрячь лошадь, побежал за водой на колодец.

— Ещё не так тёмно на улице, — вроде как пыталась успокоить сына Настя, чувствуя свою вину, что с утра воду для купания не наносили. — Студенец-то наш вроде не такой глубокий. Аккуратненько ведро опускай. Две ходки сделаешь — и хватит. Утром сама сбегаю.

Настя, покормив малышку, задержалась на кровати. Подросток видел, как мать с измученным видом пристыла к месту, на котором сидела, и смотрела на сына увядающим остановившимся взглядом.

Не две, а три ходки сделал подросток. Наносив воду, мальчик бросился вон из дому. Вернулся скоро.

— Ты куда это убегал? — озабоченно спросила мать.

Ответил матери подросток строго. Васятка порой вольно или невольно видел себя вместо отца в роли хозяина:

— Лошадь-то не распрягли. Распряг вот, в стайке закрыл, сена подбросил.

Настя, бросив на сына мимолётный взгляд, испуганно спросила:

— Больно?

Вася догадался, о чём она. Лобешник точно болел и болел сильно. Было даже дотронуться больно.

Подключилась оживлённо старуха:

— Так я сразу, как пришли, заметила у него сильную красноту на лобе, а сейчас синяк вона какой раздулся. Ты где так саданулся? Смотреть под ноги-то надо.

Мать вступилась за сына. Сказала с досадой:

— То ж полицай ему шалбан отвесил… Да такой, что мне страшно стало.

Взгляд подростка при упоминании унизившего его обидчика вспыхнул, но тут же погас: тётка Сошка чем-то старательно мазала ему больное место. Притом большой души старуха, которой вкратце рассказано было о пьяном полицае, слёзно сокрушаясь, причитала:

— И когда ж эта страсть-то сгинет, когда ж всю эту нечисть сметут, когда вздохнуть можно будет…

Меж тем раскрасневшаяся и помолодевшая Настя, словно забыв, какое сейчас время, со словами:

— Не жалей! — бесшабашно подбрасывала в огонь сушняк, сгоравший стремительно, ярко и озорно потрескивая.

Девочки все разом почувствовали непривычное настроение матери. Тянулись к ней, суетились, мешали, а она незлобливо ворчала:

— И чё толкётесь под ногами! — но не прогоняла, скоро каждой определив дело — своё, самое нужное.

Рядом с печкой на лавке стояло деревянное корыто, или ночёвка по-здешнему. Когда и как появилось оно в этом доме — о том Настя не ведала. Было и было. И всегда так. И всех своих детишек перекупала в нём.

Потемневшее от старости и, как близкий человек, родное. Даже они с Иваном мылись в нём, хотя имелось в доме другое — покупное, из жести, но оставшееся чужим за металлический звон и холод. Тётка Сошка возилась над отполированным за долгие годы водой корытом, и белёсыми струйками поднимался над ним пар.

Старуха была в чистом светлом платке и платье, одеваемом ею очень-очень редко. Она приготовила воду, проверила её локтем, перекрестила. Потом приняла из Настиных рук малышку и тоже перекрестила её:

— Достойная есть… яко воистину… благодатная Мария, Господь с Тобой… благословенна Ты во женах… яко во Спасу родила всех душ наших… Аминь! — она сбивчиво прошептала молитву и, вначале смочив пелёнку, осторожно окунула девочку в воду.

Малышка вздрогнула сморщенным тельцем. Скривила ротик: вот-вот вскрикнет, но расплакаться не успела — через миг вода ласково обволокла её всю: на ещё не выразительном личике появилось некое подобие улыбки.

Наклонилась над корытом и мать. Стала с ладони лить воду и, встраиваясь в лад молитвы, зашептала:

— Долгожданная моя, ласковая… Сейчас мы ручки-ножки моей ясыньке вымоем… И плакать мы не будем, будем только смеяться-улыбаться, будем солнышку радоваться…

А слёзы из глаз её, крупные-крупные, одна за другой били по воде.

Чистая и побелевшая малышка после купания спала на руках матери тихо и мирно.

— Спокойная будет, — говорила тётка Сошка. Она собралась уходить, но задержалась на пороге. — Дай-то Бог…

— Спасибо тебе, — Настя отвела влажный тёплый взгляд от малышки. — Возишься вот с нами. Дёргаем тебя без конца. Прости!..

— Так уж и задёргали! Да и чё мне, скажи, делать? Я около вас всё душой отогреваюсь, — жёлтые щёчки старухи вспыхнули радостным румянцем. — Покойной всем вам ночи! И меня моя постеля заждалась.

Пятилетняя Вера столбиком стояла возле матери. Стояла давно и молча. Девочка внимательно смотрела, как маленькую сестрёнку вначале купали, затем — как малышка тянула мамкину грудь и как та, отвалившись от сиськи, тихо заснула.

И самым удивительным было то, что сестричка после купания очень изменилась. Стала лучше, красивее, да и порозовевшее личико выглядело совершенно другим — новым. Вглядываясь в это иное личико, Вера заново пыталась осмыслить, откуда и зачем пришла к ним эта малышка, которая поначалу так сердила её.

Верочка помнила, как страшно ей было за мамку, когда та ползала по полу; страшно было, когда её, заснувшую, испугал резкий плач.

Откуда эта маленькая и зачем?

Сёстры сказали, что она из мамкиного живота, но Верочка не верила, хотя и видела, что живот у мамки стал не таким большим и надутым, как был раньше, а мягким и рыхлым.

Настя свободной рукой осторожно притянула девочку к себе, и Верочка благодарно прижалась к матери. Положила головку на плечо, и, хотя девочка так и не сумела ответить себе на тот странный вопрос, она перестала сердиться на новую сестрёнку.

— Нравится? — осторожным шепотком спросила мама.

— Да, — Верочка ответила точно таким же осторожным шепотком. Позднее, когда она уснула, то ей всю ночь снилось маленькое светлое личико.