Творческий конкурс я одолел по третьему кругу. Работал уже охотоведом Оймяконского района.

Может быть, я и не поехал бы из-за безденежья. Но получил вместе с приглашением на вступительные экзамены коротенькое письмо от Михаила Петровича Лобанова: «Уважаемый Валерий! Приезжайте обязательно. С уважением. Михаил Петрович Лобанов». Будто чувствовал мои сомнения Михаил Петрович, когда отбирал рукописи будущих своих студентов. Нашел время зайти на кафедру заочного отделения, попросил декана Галину Александровну Низову отправить письмо вместе с приглашением. Галина Александра любила одаренных ребят, и когда я не поступил во второй раз, жалела меня, словно мать родная.

— Наберись мужества. Бейся на следующий год. Мы костьми здесь ляжем, но ты будешь учиться. Именно тебе Литинститут многое даст.

С Михаилом Петровичем Лобановым я не был знаком. Поднял журналы «Наш современник» за прошлые годы. По оглавлению нашел его статьи о литературе. Отмечал эти статьи и прежде при чтении, дивился чистоте русского языка, хрустальной прозрачности и глубине мысли. Человек я уже был искушенный, опытный читатель. Пересмотрев статьи Михаила Лобанова, понял: есть кому доверить мысли и чувства в Литературном институте имени Горького. Ехать в Москву следует. До поездки оставалась еще пара месяцев. Мой начальник, старший охотовед Оймяконского района Егоров Юрий Георгиевич, пообещал:

— Денег я тебе на поездку дам.

Охотоведом работать в Райохотнадзор устроился случайно. Как-то сидим в камералке геологов в кабинете у начальника полевой партии Михайлова. У мужиков дорожное настроение — скоро в поле. Говорим о рыбалке на знакомых реках, о медвежьих углах хребта Черского. И, конечно, об охоте. Михайлов рассмеялся:

— Мужики, анекдот! Геолог нашей партии Виталька Егоров рассказал. Был однажды с братом на весенней охоте. Подстрелил случайно глухаря. А стрелять глухаря запрещено. Юрка — старший охотовед района — на родного брата протокол за глухаря составил, оштрафовал. Как вам нравится?

Много злых слов от охотников в адрес старшего охотоведа наслушался за минувшие пару лет, бывая на весенней охоте на уток. Но встретить его в тайге не довелось. Редко кто робко возражал:

— Справедливый мужик. Вам только волю дай…

Воли при единственном охотоведе на весь Оймяконский район и так хватало. В Артыке автобаза большая. На Татрах забираются шоферы к рыбным озерам и неводом вычерпывают чира целыми кузовами. Зимой на снегоходах бьют лосей и оленей без лицензий.

Охотовед Егоров меня заинтересовал. Откладывать не стал, поехал автобусом в поселок Дорожный. Там мост через Индигирку. На краю поселка аэропорт. Егоров жил с родителями. Отец его работал гидрологом. Мама — финка по происхождению. Семья добропорядочная, объяснили мне местные мужики.

— А Юрка вообще мужик золотой!

— Так уж и золотой, — не поверил.

— Узнаешь его — убедишься. Вечный труженик. В одиночку бокс для машины построил, — указали путь к гаражу на берегу Индигирки.

Заробел я от таких оценок. В районном Охотобществе рыбинспектор Семен Винокуров масла в огонь подлил:

— Юра ищет помощника. Желающих много пойти в охотнадзор работать. Да он кого попало не берет.

Ехал к Егорову с надеждой устроиться работать охотоведом. «Слава в поселке у меня скандальная, но честность и враги признают. Справедливость — первейшее качество в человеке, если ты за перо взялся», — размышлял я, достигнув высоченного бокса на одну машину. Стены набраны из бревен стоймя, крепкие распашные ворота. Глухая калитка с кованым кольцом. Повернул — открылась. На рабочем месте охотовед. Я ожидал увидеть вездеход ГАЗ-66, который имелся в инспекции. Опешил от пустоты бокса и голой рамы на колесах. Егоров возился с двигателем. Кабина снята с рамы. В боксе продумано все. Под потолком кран-балка с подвижной электролебедкой. Кран при надобности катается по швеллеру от стены до ворот. И не мудрено, что старший охотовед в одиночку разобрал и снял с рамы все агрегаты и кузов автомобиля. Везде порядок и системность.

Юра мне сразу понравился. Моложе меня на три года. Голубоглазый фин. Высокий ростом, крепкий телом. Говорит незамысловато, до неожиданности прямо.

— Винокуров подсказал, говоришь.

Работу он не оставил. Сидел над ванной с соляркой и промывал шестеренки. В боксе тепло и светло. На стенах мощные неоновые лампы.

— Помощник нужен, — согласился Егоров. — Машину одному собирать сложно. Ставка охотоведа не занята. Зарплата маленькая. Прибавка от штрафов тоже не ахти какая. Но жить можно, если природу и зверей любишь. Наведу о тебе справки, поговорим. Приезжай завтра к девяти. Двигатель на раму поможешь ставить.

Так я и стал работать охотоведом. За месяц собрали с ним машину. Поставили на раму удобную и легкую будку с печуркой.

— Что за справки ты обо мне наводил, — спросил его, освоившись.

— Положено. В милиции — о судимости. В браконьерах тоже не числишься. Оружие охотоведу положено: наган или пистолет. В наркологии — может, ты псих.

— Ну и как?

— Нормально. Работай.

Однажды я приехал угрюмый на работу.

— Что так?

— Жена. Денег совсем нет.

Управление Охотнадзора находится в Якутске. Бухгалтерия начисляет и высылает зарплату на сберкнижку. Мне зарплата еще не положена. Вечером прощались, Юра подает деньги.

— Двести рублей. Пока хватит семье. У меня тоже лишних нет, но я с родителями живу.

— Жениться не собираешься, — случайно брякнул.

— Рад бы. Да не на ком. Я и не целовался еще ни разу.

Таким откровением я был потрясен.

— И женщину не знаешь? — осторожно, чтобы не обидеть, уточнил.

— Не знаю.

— У моей жены есть подруга твоих годов. Тоже ни с кем еще не целовалась. Моя проболталась. Девка зрелая. Не прочь с хорошим человеком встретиться. Но застенчивая, упаси Бог. Познакомить?

— Познакомь…

Отдал Наталье деньги. Перед сном поведал о непорочности Егорова.

— Он хоть интересный с виду твой Егоров? Наталья за крокодила не пойдет, красавица.

— Еще какой! Не пьет, не курит. Окончил Иркутский сельскохозяйственный институт. Сильный душой мужик.

Наталья Динвай родилась на Индигирке. Егоров тоже потомственный северянин. Жена горела нетерпением свести молодых людей. С Егоровым я сработался. Восхищался им после задержания следователя прокуратуры и двух милиционеров на браконьерской охоте. Помогли нам тогда старатели. Самосвал возвращался на участок с прииска, когда мы задержали прокурорский УАЗик в тайге и досматривали. Убить зверя браконьеры не успели, но три карабина пришлось им под протокол отдать. Оружие не зарегистрировано, разрешения на него нет.

После ледохода в июне мы разделились. Егоров контролировал верховья реки до Оймякона. Моя территория — низовья реки до хребта Черского. Две моторные лодки. В конце июня сенокос. На каждом прииске подсобное хозяйство. Держат коров ради молока детям в детсады и ясли. На сенокос прииск выделяет людей. Живут они в пойме рек и речек артелями и поодиночке, косят. Хариуса острогой по ночам бьют на мелководье при факелах. Постреливают уток. И, как водится, оружие нелегальное.

Погода установилась ясная и теплая. Решили с женой ее подругу Наталью с Егоровым познакомить. Воскресным днем на Юриной «казанке» поплыли отдыхать в рыбное место. День провели без напряжения. Женщины смотринами остались довольны.

Через пару дней жена с детьми улетела самолетом в отпуск в родной Воронеж. Остался один. Соболюха уже третий сезон в тайге с Володей Прусаковым. Зиму Соболь рядом со мной живет, а весной охотно селится в Прусаковском сарае, из которого когда-то удрал. Соболя любил и не на шутку обижался за его стремление покинуть меня летом.

После отъезда семьи собрался пожить в палатке на берегу реки в низовьях у Софроновского прижима. Место там рыбное, сенокосчиков с прииска «Юбилейный» много. Хоть рыбу не дам острогой бить. Колька Кукса в отпуск пошел. Согласился на пару дней порыбачить. На борту моей лодки белой краской трафаретная надпись «Охотнадзор». Сорок километров до Софроновского прижима сплавлялись без мотора часа три. То там, то тут выстрелы. Причаливаем к берегу. Ружья изымаем под протокол: закрыт сезон для охоты. Десяток нелегальных одностволок отобрали.

— С тобой порыбачишь, — ворчал Колька Кукса.

На Софроне землянка, вырытая в откосе берега, полная рыбаков. Рыба, жаренная на жестяном противне, вся в следах от остроги. Мужики нагло оттерли меня к двери.

Колька был на улице, на шум появился за моей спиной. В землянке полутьма от одной свечки. Не разберешь, сколько человек на нарах. Порвут мужики любого инспектора.

— Ты писатель, что ли? — раздался вопрос из темноты. — Это вы с Егоровым ментов повязали? А ну-ка место у стола дайте уважаемым людям!

Зимой при задержании прокурорской машины в охотугодьях старатели подвернулись свидетелями. Молва быстро среди золотодобытчиков прошла.

— Присаживайся, потолкуем, — поднялся с нар пожилой человек. По пояс без одежды, от синих наколок на теле свободного места нет. — Виноваты, начальник. Казни.

— Казнить я вас не буду, но остроги и огнетушители с факелами отыму, — нахмурился от такого поворота событий. Протоколы составлять глупо в такой темени. Лодка с изъятым оружием у берега без присмотра.

— Иди, Коль, к лодке, — попросил. — Я и один здесь справлюсь.

— Не боишься, что когда-нибудь тебя за борзоту прикончат? — спросил кто-то из темноты.

— Почему борзоту? Поступаю справедливо. Сам не шакалю и другим крысятничать в тайге не даю.

— Э-э, браток, — усмехнулся мужик в наколках. — Такие, как мы, грешные, тебя не тронут. Справедливость и честность в людях ценим. Он о ментах тебе толкует.

С милицией у нас с Егоровым действительно натянутые отношения. Приходил в кабинет Охотнадзора, просил за своих людей начальник райотдела подполковник Масленников. Прокурор Нечепорук дотошно изучал у нас в кабинете протокол на своего сотрудника, просил дело замять. Егоров жил и работал открыто и чисто, никого не боялся. Он старший охотовед, ему и решать.

— Ничего мы с ними не сделаем, — огорчился Егоров, когда остались вдвоем.

— Сделаем. Напишу и отправлю в московский еженедельник «Неделя» заметку. После этого вынуждены будут исключить всех троих из охотобщества. К уголовной ответственности, конечно, их не привлечешь, не успели зверя убить.

Так и поступил. Заметка вышла удивительно скоро. Милиционеров после этой публикации уволили из милиции, следователь прокуратуры перевелся работать в военную прокуратуру в Якутск. Такого эффекта от заметки не ожидал даже Егоров.

— Теперь пойдет охота на санитаров леса. Обложат флажками и по одному отстреляют: с работы вышибут.

Так и случилось. В Охотуправлении в Якутске мне предложили уйти из системы добровольно. Два года охотоведом всего и работал. Чуть позже вынужден был оставить должность старшего охотоведа Оймяконского района и Егоров. Но это будет потом.

В сотне метров от землянки с сенокосчиками мы решили заночевать. Какая уж тут рыбалка. Выспались в палатке и поплыли с Куксой в поселок сдавать изъятое оружие. Три остроги и факелы с огнетушителями под солярку я все-таки у рыбаков забрал. Понятно, новые изготовят, но совесть успокоил.

В поселке на крыльце дома ждал меня Сережа Казаков. Студент третьего курса Литературного института. Познакомился с ним в институтском общежитии, когда поступал по второму кругу. Парень сам меня нашел, интересовался Севером. Пожелал приехать в гости. Оставил ему адрес.

— Ты бы хоть телеграмму дал. Я мог и неделю дома не появиться, — обрадовался я Сергею.

Двадцать лет студенту, какой опыт? Особенно у творческой натуры. Мозгов нет. Опыта житейского и подавно. Пожил у меня студент пару суток, и понял я, что в мое отсутствие он дом спалит. Плиту включит, забывает выключить. Конфорка от перегрева малиновая от жара. Постельную простынь в первую ночь сигаретой прожег, курил в кровати. Ходит задумчивый, с мутными зрачками — гений парень, не иначе. Писал Сережа Казаков фантастику. Решил отправить студента за горный хребет Черского самолетом в эвенский поселок Мому. В июне вода в Индигирке высокая. Глубины для речных судов хватает. Баржи поднимаются от поселка речников на Белой Горе к поселку Мома. Грузчики разгружают баржи, бешеные деньги имеют: порта и кранов в Моме нет, все грузы на баржах на мужицком горбу выносятся на пристань в склады. Студент согласился посмотреть, как эвены живут. Не мешкая, отвез его в аэропорт, сдал на руки Вирусу Черпаку, второму пилоту Ан-2. «Вирусом» приятели звали Витька за энергетику, за способность кого хочешь до бешенства довести. Витя — бард, исполняет свои песни под гитару. Наш человек. Студенческий билет у Сережи Казакова солидный: «Союз писателей СССР» — серебром на корочках оттеснен.

— Писатель? — Вирус повертел студенческий билет. — Поехали.

Приехали мы в аэропорт утречком. Не прошло и часа, мой студент уже летел в Ан-2 над горами на восток.

Дома я не задержался. В лодке на берегу палатка, продукты и удочка. Прикупил в магазине папирос, посидел у костерка на каменной косе с мужиками и отправился работать к Софроновскому прижиму.

Взял из дома кассетный портативный магнитофон — работает от лодочного аккумулятора, аудиокассету с записями Моцарта, трехтомник Александра Сергеевича Пушкина. Рассчитывал не появиться в поселке неделю. Музыка Моцарта в потрясающей тишине среди гор далеким эхом волнами наслаивается и возвращается. Чувство такое, будто эта музыка рождена горами и водной стихией Индигирки. Природная акустика всеохватна и чиста. Нет ни хрипоты, ни визгливости. Каждая нота слышится, каждый звук хрустальный.

На третий день слышу утром из спального мешка, что моторная лодка прет по реке сверху к устью ручья, где моя палатка. Хариуса в устье ключа всегда много. Коренной берег высокий. Рослые в зелени лиственницы, сухой мшаник. Обзор реки дальний с крутояра. Костер жгу на галечной косе, где рыбачу удочкой. Красотища и покой для души! Воздух — не надышишься!

Моторная лодка стукнулась дюралевым днищем о гальку, мотор затих. Голоса Наташи Динвай и Юры Егорова.

— Спит, наверное, — громко сказал Егоров.

Я выбрался из спального мешка, натянул парусиновые брюки, сунул ноги в болотники и вылез боком из палатки. Спустился по тропинке к становищу.

Егоров смеется открыто. Таким счастливым я его никогда не видел. Они переглянулись.

— Две новости привезли, — хитрила Наташа. Обнимая за пояс Егорова, поджимаясь щекой к его груди. — Одна — хорошая. Другая — плохая. Отгадай.

«Пожениться решили, по лицам видно, — прикидывал я. — А вот плохая? Неужели…»

— Студент вернулся? Жениться решили.

— Угадал, — смеется Юра.

— Заявление в ЗАГС подали. Студент вчера вернулся из Момы, через форточку проник в твою квартиру. Дверной замок изнутри открыл. Ваня Шилов Куксе сказал. А Колька — Наташе. Срочно пришлось плыть к тебе.

Колька Кукса и Наташа Динвай живут в одном доме, соседи, входные двери рядом. Колькина Райка работает в картооформительском бюро экспедиции вместе с моей женой и Наташей. Тесен мир. Пришлось сматывать палатку, грузиться и плыть в поселок. Натворит студент без меня дел.

Казаков после Момы изменился. «Гениальность» с облика лица и повадка думать, подперев лоб растопыренными пальцами, испарилась. Полы в квартире вымыты и блестят. Везде порядок, ни пылинки. Даже электроплиту отмыл до натуральной белизны эмали.

— В Моме комары крупнее пчел, — оправдывался Сергей.

— На какие шиши поедешь в Москву. В июле мне лететь на экзамены. У самого денег нет. Дать нечего. Устрою тебя грузчиком на базу комбината «Индигирзолото». Бригадир там твой коллега Володя Яницкий — тоже литератор, — высказался я, прикидывая дальнейшую судьбу студента.

Володя Яницкий приехал на Индигирку в самые морозы в середине декабря. Привез жену, шестилетнюю дочку и японский ковер в рулоне. Этот ковер меня больше всего позабавил. Какое надо иметь представление о Крайнем Севере, чтобы ехать на работу в декабре? Знакомые у Яницкого в поселке были. Позвали в свое время. Приехал. Время прошло, и знакомые перебрались в другое место.

Пару суток жил Яницкий в гостинице. Там ему подсказали, дескать, есть чудак в поселке, пишет рассказы. Володя нашел меня вечером дома. Время еще не позднее, пошли с Яницким к Сереге Вяткину, кузнецу, на квартиру. Серега как-то обмолвился, что домик матери в районе вигровских гаражей пустует под замком. Жить можно, печь исправная. Угля и дров в запасе нет. С женой Натальей мы иногда скандалили, и я порывался в такие часы уйти из дома. Мечтал о норе. Вяткин предложил поселиться в этом домике. Я ходил смотреть жилье. Дом разделен на два хозяина, на каждой половине кирпичная печка. Жить можно. Серега Вяткин согласился пустить Яницкого в дом матери, дал ключ от замка на входной двери.

Повел Яницкого смотреть жилье. На другой день попросил Володю Козлова выгнать из теплого бокса на мороз «Кировца», навалил в ковш угля, подъехали к пилораме — доверху забил ковш обрезками чурок, досками на растопку. Привез во двор хибары. А морозы будто взбесились. Володя Козлов не хотел трактор из теплого бокса выгонять. Но помочь человеку для северянина закон.

Не прошло и недели, привел Яницкого на склады «Индигирзолото» к начальнику базы Калоше. Сечевой казак с Украины, Дмитрий Тимофеевич был моим приятелем. Я — сибирский казак. Ко всему прочему, Калоша был великий книгочей, боготворил меня за стремление пробиться в Литинститут. Яницкий отработал простым грузчиком, освоил профессию, и Калоша поставил его бригадиром. Володя — настоящий литератор, но тоже, как и я, молодой писатель. Публикаций в журналах еще нет. Но по рукописям его видно, толк из него выйдет в писательском ремесле.

Без лишних слов Яницкий взял моего студента Литинститута в бригаду грузчиков. Летом основной грузопоток из Магадана, отгрузка на прииски. Заработки высокие.

Лето в Якутии жаркое, дожди редко. Я жил на реке в палатке и усиленно готовился к экзаменам. Читал Пушкина, Лермонтова… Главное, написать сочинение.

Незаметно подкрался срок отъезда в Москву. Студент жил в квартире аккуратно, собрался и август грузчиком отработать. За неполный июль получил девятьсот рублей. В Москве мы должны были с ним встретиться в общежитии.

Юра Егоров дал мне на поездку в Москву семьсот рублей.

— Нет больше, — засмущался. — В августе хотим с Наташей в свадебное путешествие на недельку в Москву слетать. Получу отпускные за три года. В Москве подкину тебе денег при встрече.

День отлета выдался хороший. Прошел регистрацию. Иду в людском потоке пассажиров к самолету Ан-24. Обернулся на аэропорт, скользнул взглядом по высокому зеленому штакетнику, отделяющему летное поле от аэровокзальной площади, и обмер. Соболюха! Сидит на задних лапах, уткнул мордашку между штакетника и повизгивает — зовет меня. С сумкой за плечами побежал к нему. Соболь привязан конской подпругой к перекладине забора.

— Соболюха! — присел, расцеловал его в нос. Позволил облизать мне лицо, короткий ежик на голове. — Соболюха, друг мой, где Прусаков?

У забора сложены зеленый геологический вьючный ящик, объемный рюкзак и спальный мешок в чехле.

Из отдела перевозок вышел на крыльцо Прусаков. Заметил меня в окно.

— Среди лета в другую партию начальником отряда назначили, — подошел Володя. — Утром прилетели с Соболем вертолетом. Вечером улетаем на Иньяли. Не забыл еще эту реку? Домой даже нет возможности заглянуть, — объяснил он свое появление в аэропорту в мой день отлета в Москву.

Какое счастье, что их встретил! Реку Иньяли я не забыл. Зеленый иней на осоке от первого ночного заморозка. Студентку Людмилу. Эрику с Мыса Шмидта…

Как хорошо и радостно жить в этом прекрасном мире!