Я поступил в Литературный институт с третьего захода. Жил в Усть-Нере. Работал охотоведом Оймяконского района. Шел 1986 год. Якутия задыхалась в дыму от таежных пожаров. Москва бурлила от начавшейся перестройки.
Август угасал. После зачисления предстоит близкое знакомство с однокашниками, с руководителем семинара прозы Лобановым Михаилом Петровичем. О его письме на Индигирку на собеседовании не заикнулся.
Экзамены идут в три этапа. Первый — конкурс. Второй — собеседование. Третий — обычные экзамены для гуманитарных высших учебных заведений. Литинститут — духовная богадельня, можно сказать, монастырь для творческих монашествующих душ. Здесь каждый молится Богу, каким он его представляет.
Творческий конкурс состоялся зимой. Собеседование проходило в актовом зале на втором этаже Литинститута. В комиссии известные писатели. В истории учреждения известны факты, когда студенты поступали не со своими рукописями. К третьему курсу творческая несостоятельность выяснялась, и «творцов» отчисляли безжалостно.
Собеседование доброжелательное. В рукописях автор виден, как ни ухищряйся. Как живет, так и пишет. Какой интеллект и словарный запас. Но есть в человеке основа, которая заметна только в глазах. Это душа человека. Именно глаза подскажут: живет душа в человеке или не дал ее Бог. Большинство писателей сочиняют рассудочно, редко пишут, полагаясь на свою душу. Михаил Петрович колко изучал меня, сидящего перед комиссией. И я видел, что мои рукописи и все, что в них изложено, не вяжутся с моей внешней жесткостью. Сидел, будто туго сжатая пружина. Речь через пень колоду.
— Вы мне чем-то напоминаете молодого Виктора Астафьева, — выслушав мое словесное бездорожье, улыбнулся Лобанов.
До экзаменов я допущен. Два года подряд срезался у доцента Малькова, который преподавал в институте научный коммунизм. В этом году его тоже не миновать. Первый экзамен сдал на троечку благодаря моему ангелу хранителю — декану заочного отделения. На Малькова Галина Александровна Низова повлиять не берется. Он безжалостен. Студенты очного обучения при этой фамилии трепетали в страхе. В прошлом доцент работал прокурором. Каким образом стал историком научного коммунизма, понять трудно. В институте учил студентов по своей книге — компиляция других авторов.
Я долго сидел за письменным столом, подперев кулаком щеку, давил на кнопку настольной лампы в номере писателя Юрия Сергеева, чередуя свет с сумраком. Юра — слушатель Высших Литературных курсов. Для семьи на два года снял квартиру в Москве. Познакомился с ним в прошлом году. Также шли экзамены. У доцента Малькова я отсеялся второй год подряд!
Забрал документы и просиживал на лавке в дворике дома Герцена. Уезжать не стал, искал варианты. Евгения Сидорова из института убрали. Ректор другой — Владимир Константинович Егоров. Публицист, работавший одно время в «Комсомольской правде» и в ЦК Комсомола. В институт ректором пришел кремлевскими коридорами. По слухам, большая умница и порядочный человек. Значит, есть какая-то калитка. Некому отворить потихоньку эту калитку. Нужен авторитетный человек, ходатай за меня.
День светлый и солнечный, а тут хоть волком вой. Рядом ухнулся крупный мужик в белой рубашке, распахнутой до пупа. Брюки измяты в коленях гармошкой. На абитуриента не смахивает. Идет набор на ВПК.
— Ты, случайно, не с Севера? — задал он вопрос.
— Из Якутии. Как определил? — удивился.
— Только северяне могут вальяжно и независимо валяться на московских лавочках.
Я всмотрелся в собеседника. Буквально перед отъездом попалась на глаза «Королевская охота» Юрия Сергеева с фотографией. Книга настолько хорошо написана о геологах и охотниках, что лицо автора врезалось в память.
— А ты Юрий Сергеев? Автор «Королевской охоты».
Вечером договорились увидеться в общежитии в его 704 номере. С собой в заплечной сумке был журнал «Полярная Звезда» с моей повестью, дал ему почитать.
— Подарить не могу, единственный.
Журнал мне вернули вместе с документами.
Сергеев в молодых годах работал буровиком в Южной Якутии. С Севером связь не теряет. Бывает наездами в Якутске, где собирал материал для написания романа «Становой хребет». С собой у него была вторая книга «Самородок» о старателях южной Якутии. Книгу подарил с автографом. До вечера расстались.
Я поехал в общежитие. Три абитуриента в комнате. Время еще раннее, и коридор безмолвствует. Мои сожители бродят по Москве. За «Самородок» принялся сразу, зачитался. Вечером появился стремительно Сергеев и сходу обнял, троекратно расцеловал.
— Это тебе за «Чифирок»! Собирай вещи, поедем на седьмой этаж. Будешь жить в моем номере. Сам я квартиру снимаю.
Вечер прошел в беседе.
— Ректора Егорова не знаю, — прикидывал Сергеев. — Но завтра поговорю с ним о тебе. Он из бывших комсомольских вождей. Может, Толя Буйлов знаком? За роман «Большое кочевье» он получил премию ЦК Комсомола. Поговори с ним.
Буйлов жил на писательском этаже. Юрий поехал к семье. На ВЛК Буйлов направлен от Красноярского отделения Союза писателей. Живет в Дивногорске. Земляк. Пошел к нему.
Познакомились. Номер по-бабьи вылизан, чист. Самовар.
— Нее, к ректору не пойду, — отказался Буйлов. — Кто я такой? Он меня и слушать не станет. Здесь нужен кто-то из мамонтов в ходатаи.
Чаевничать после такого с Анатолием отказался. Неприятен мне этот «лауреат» стал. С его самоварчиком, скатерочкой стерильной на казенном столе, с мертвыми звериными глазками в глубоких впадинах на узком лице. Юрий до слез расстроился моим вторым провалом. «Сергееву понятно, как далека от Москвы Индигирка. Рубашку готов снять, в своем номере поселил. И кто из них после этого настоящий писатель?» — размышлял, возвратившись в номер.
К Егорову Юрий решил идти без меня. В ректорском кабинете пробыл долго. Я ждал его на подходе к приемной. Вышел Сергеев взмыленный, будто воз тяжкий до этого тянул.
— Ничего нынче не получится, — утер платком лоб Юра. — Придется тебе, брат, еще раз испытать судьбу.
Сергеев проводил меня до автовокзала, откуда идут автобусы в Домодедово. Обнялись.
— На следующий год приезжай. Будешь жить в моем номере. Ключ для тебя вахтеру отдам. Только сообщи, когда будешь.
Прошел год. Июльским утром я прилетел в Домодедово. На электричке доехал до Савеловского вокзала. На троллейбусе добрался до улицы Добролюбова. Где и стоит семиэтажное кирпичное общежитие Литературного института. Ключ от писательского номера меня на вахте действительно дожидался. Из телефонного автомата на седьмом этаже я позвонил Юрию по московскому номеру.
— Нет его дома, уехал на Кубань, — ответила женщина.
Писатель Сергеев — кубанский казак. О казачестве мы вели беседы в прошлом году. Мои прадеды — сибирские казачьи старшины. Сергеев — кубанских атаманских корней казак.
Каждый год я даю на вахту общежития журналы со своими публикациями. Получая ключ от номера Сергеева, обратил внимание на молодость вахтерши в нарядном платье, на ее золотые зубы при улыбке. На очки. В вестибюле тусклый свет, а девушка в широких солнцезащитных очках.
Обменяв ключ на «Полярную Звезду», поехал на лифте на седьмой этаж. После меня за минувший год в номере никто так и не жил. Даже комплект чистого постельного белья сохранился в упаковке на полочке в шкафу.
За распахнутым окном близкие листья рослых многолетних тополей. Остро пахнет сухой осиной, горячим асфальтом. Жаркий день отстоял. Москва погружается в синеющую вечернюю мглу, шумит вечером и ночью. В квартале от улицы Добролюбова — Останкинский молочный завод. Денно и нощно там гремят железом и жестью в производственных цехах конвейеры, гудят машины.
В районе Зеленой Рощи много зелени. Улицы чистые. За железнодорожной линией совсем близко Останкинская башня. Я полюбил общежитие и этот район. Дружил со студентами очного обучения. В прошлом году Сережа Казаков с другом возили меня в знаменитые Сталинские высотки на Воробьевых горах к своим подругам. Ходил с поэтами-студентами на Арбат, где они подрабатывают чтением своих стихов. Показали мне парни и Красную площадь, и ВДНХ. «Обмен опытом» с Москвой состоялся. Принадлежность к Литинституту позволит укоренить этот «обмен» с Москвой на долгие годы. Если не поступлю и в третий раз, Москву я вряд ли больше увижу.
Ощущение тревоги поселилось во мне в последний год после прочтения «Усвятских шлемоносцев». Над страной нависла какая-то угроза после прихода нового генсека в Кремль. А слово «перестройка» вкрадчиво проникало в душу.
От размышлений отвлек тихий стук в дверь около одиннадцати вечера. За окном еще небо не погасло от закатных лучей.
— К вам можно? Не поздно я? — девушка с вахты прочитала повесть и принесла журнал. — Можно у вас посидеть?
— Пожалуйста.
Приход девицы меня не удивил. В общежитии Литературного института давно никто не удивляется. Здесь не задают лишних вопросов, не нагружают своими проблемами. Каждый сам себе творец. Девица пристроилась на единственном стуле. Кресло в номере тоже одно. Верхний свет приглушен. Круг от настольной лампы падает на ее округлые коленки.
— Вот вы писатель, разбираетесь в жизни, в людях. Научите меня жить, — какие-то нерусские нотки звучали в ее интонации, в тонком голосе.
Глупая просьба «научить жить», солнцезащитные очки. Полный рот золотых зубов в девятнадцать лет. Я заволновался от не менее глупой догадки: «Неужели вычислили?» И похолодел.
— Пойдемте прогуляемся по вечерней Москве. Рядом в парке хороший бассейн, — продолжала она свои нелепости.
Я молчал, прикидывал. В номере действительно душно, почему бы не пройтись до парка.
— Хорошо, прогуляемся, — согласился. — До парка и обратно.
Кабинка вахтера освещена. Я полагал, что ее смена закончилась.
— Мы же недолго, — тянула она меня на ночную улицу.
Что за бесовщина. Стыдно сказать, что опасаюсь с ней выходить из общежития. А что ждет за дверью в полуосвещенном парке — неизвестно. Фантазии мои разгулялись настолько, что стал подрагивать. Причина опасаться есть.
Пару месяцев назад в кабинет Охотнадзора пришел капитан Крыловецкий из валютного отдела районной милиции. Егоров отсутствовал. Находился я в кабинете на втором этаже старой почты один. Крыловецкий заявился в гражданской одежде.
— Леший, — улыбаясь, протянул ладонь для знакомства. — Помощь твоя нужна.
Чем занимаются оперативники валютного отдела, мало кому известно даже в райотделе милиции. О Лешем я наслышан. Отслеживает в тайге «хищников золота», занимающихся незаконной разработкой недр. По возможности ловит за промывкой золота. Тюремные сроки за незаконную добычу золота большие. Поэтому с металлом взять «хищника» редко операм удается. Золото при себе никто не держит. Хранят порциями в разных местах. А когда выходит «хищник» из тайги, фасует золотой металл или в ружейные патроны вместо дроби, или в аптечные пузырьки от пенициллина. При задержании скидывает увесистый от золотого песка пузырек на камень в ручье — осколки с золотом вода уносит. Патрон можно выстрелить из ружья. Докажи потом прокурору, что при нем имелось незаконно намытое золото. Приходится отпускать. В поселок тащить пустого «хищника» смысла нет.
Охотоведы — люди таежные. В теплое время года постоянно в охотугодьях. Оперативники из валютного отдела тоже в поселке не сидят. Приисков много. Контролируют участки. Золотоносные полигоны в старые годы выбраны не полностью. Осталось золото в бортах узких ручьев, где бульдозерный отвал не помощник.
Намытое золото у «хищников» скупают ингуши. На Индигирке их нет. Диаспора ингушская в Магаданской области пустила корни после смерти Сталина в конце 1950 годов. Пробовали черкесы и чеченцы заняться скупкой драгметалла — не пустили. Ингуши монополистами владеют скупкой золота на Колыме. За грамм золота платят выше биржевых цен в десять раз. Золото вывозят с Колымы «лошади». Так называют на языке оперативников ингушских женщин, которые везут при себе до десяти килограммов золотого песка и самородков. «Лошадь» сопровождает охранник. При задержании «лошади», по негласному уговору с оперативниками, с найденным золотом арестовывается мужчина. Женщина не привлекается, в деле не фигурирует. Эта скрытая война за золото между ингушами и государством ведется уже полвека. По оперативным данным, колымское золото хранит верхушка ингушей в турецких банках: «общаг» ингушского народа.
Из местных «хищников» нет. Едут таежные бродяги парами и по одному из Магаданской области. Площадь золотоносного бассейна на Индигирке огромная, попробуй всех выследи. От вертолета «хищники» маскируются в схронах. Костров дымных не разводят. Махонький костерок в схроне, дымок от него поглощается ветками и мхом. Работая геофизиком рядом с прииском, встречал такие схроны на Хаттынахе, за горным перевалом на безводном осенью ручье Кварцевый. Ляжешь на скалистое русло и кончиком ножа выбираешь между глинистыми стланцами илистый осадок от паводка. Если повезет, самородок с тыквенное зернышко выловишь. Для геолога золото — это хлеб. Бережное к нему и уважительное отношение. Ради этого «хлеба» геологи искали россыпи, рудопроявления, вели разведку и подсчет запасов. Воровства золота среди геологов не водится.
Крыловецкий просил сходить с ним на ручей Турист — мои охотугодья. Капитан знает золотоносные места не хуже геологов. Леший пользовался их геологическими приисковыми схемами россыпей, знает и содержание золота на кубометр песков. Ручей Турист — правый приток реки Ольчан. Далеко от райцентра. Дел много и на реке с сенокосчиками.
— Всего на пару дней, — уговаривал помочь ему. — У меня УАЗик. Напротив Туриста бросим машину. Переправимся через Ольчан. Сходим до перевала и обратно, проверим. С прииска звонили. Предупредили, что «хищники» появились.
Я посматривал на капитана милиции и невольно думал над словами Егорова: «Флажками обложат, как волков». У Лешего репутация порядочного мента. Прозвали так не зря, круглый год из тайги не выбирается. Обрастает рыжим волосьем — глаз не видно. В таежной одежде его от «хищника» не отличишь. Широкий нос выдает крестьянскую натуру, глаза хитрые, иногда злые. Поговаривают, пошаливает — лосей постреливает.
— Вранье, — уперся на мои подозрения.
— Мне лицензию не даст Егоров, что ли? Один я никогда зверя не трону. Ружье в тайгу не беру. Карабина у меня нет. Из пистолета только кедровку и убьешь. Да медведя попугаешь. Кстати, наши менты, кто нелегально имеет карабины, теперь их попрятали. После вашей расправы с нашими ментами. Отчаянные вы ребята с Егоровым.
— Ты что, казак?
— А то!
«Казаку верить можно. За други своя живот положит», — успокоился.
Полковник Пахарев, начальник КГБ района, тоже донской казак. В кабинете рядом с портретом Дзержинского шашка в ножнах висит. Знаком я и с этой службой. Против Советской власти не выступаю, но коль молодой писатель, надо им меня было прощупать. Приглашали к себе. С Пахаревым я подружился. Казаки все-таки. От ментовского беспредела, в случае чего, прикроет. Полковник Масленников, начальник райотдела, сам со мной дружбу искал. Из сейфа достал листочки писчей бумаги.
— Глянь-ка опытным глазом. Я ведь на пенсию собираюсь. Тоже рассказы начал писать.
— Полковник в писатели метит? — я рассмеялся.
Смеялся я не над Масленниковым. Многие из пенсионеров в последнее время стали мнить себя писателями. Редактор «Полярной Звезды» Володя Федоров показывал мне две фотографии. На одной мужчина пенсионного возраста держит богато украшенную трость в правой руке. На втором снимке этот же человек с тростью в левой руке. На обороте карандашом текст: «На этом снимке отчетливее виден рисунок на трости. Печатайте эту фотографию». Пенсионер прислал «роман», написанный шариковой ручкой в школьной тетрадке. Работал в давние годы инструктором райкома, воспоминания наваял. Рассказал этот эпизод полковнику Масленникову.
— Давай сюда, — забрал листки. — Прав ты. Не получается писать складно. Заходи на чай, всегда рад тебе буду.
Встреча эта с полковником была до задержания его сотрудников на браконьерской охоте. После заметки в «Неделе» перестал предлагать чай.
На ручей Турист с Лешим я все-таки отправился. Машину замаскировали в лесу. Выше по реке Ольчан лежит круглый год огромная наледь. Лето жаркое. Без дождей реку вброд свободно перейти можно. Ни ветерка в природе, ни шевеления. Воздух влагой парит. Первый признак скорых дождей.
— Ночью хлынет ливень, Ольчан взбучится. Не перейдем назад, — опасался я.
— Не горюй, выше наледи перейдем. Там в любые дожди можно расщелины перескочить, — заверил Крыловецкий.
Старая дорога на ручье Турист жмется к крутому склону сопки. В устье Турист просторный. Протяженность распадка километра три. Нутро ручья перелопачено старателями лет десять назад. Везде поросль ивы.
Леший шел впереди. Капитан без ружья, в кобуре пистолет. Я следом — держал дистанцию и осматривался. Отвлекся и налетел на спину Лешего. Здесь ручей загибает вправо, место узкое. И прямо на нас вышла из-за поворота огромная медведица. Стоит в пяти шагах на дороге — не разминуться.
— E… — начал Леший материть медведицу, хоть святых выноси. Я испугался сильно. Порвет нас за маты в ее адрес.
Фыркнула медведица и маханула на крутой склон сопки. Глазом не успели моргнуть, исчезла из вида.
— У тебя же пистолет, — развеселился я.
— Какой пистолет? Ты видел, какой у нее лоб? Бульдозерный отвал. Не прошибешь пулей.
Нас потряхивало от возбуждения.
— А ведь медведицу с верховий Туриста люди спугнули, — сообразил Леший.
Крыловецкий оказался прав: ушли люди. Услышали маты, собрали пожитки и быстро снялись. Верховье ручья рогаткой раздваивается. Старая бульдозерная площадка. На ней ветхий деревянный вагончик. Пустошь. Углей и золы от кострища не заметно, но люди ночевали. Пустые банки из-под тушенки еще не высохли под палящим солнцем.
— Воды в ручье здесь нет. Как они моют? — прикидывал я вслух.
— За перевалом работают. Там богатое золото. Нас услышали и ушли по тропе, — показал Леший едва примятую тропинку на недалеком крутом склоне. — Сутки моют, не больше. Тропа не умята. Отдохнем и нагоним.
Небо заволакивало далеко на востоке черным облачным валом, когда переправлялись через Ольчан. Пока дошли до вагончика, чернота надвинулась уже на окрестные сопки. Леший довольно потирал руки.
— Чему ты радуешься? Через Ольчан не перейдем, вода мигом взбучится.
— Для «хищника» в дождь самая работа! Менты по тайге не шастают. Безопасно.
— Опытному «хищнику» и несколько суток хватит поработать, если золото богатое. А золото там, куда они ушли, очень богатое. После дождя борта ручья золотом, словно пшеничным зерном, посыпаны.
— Я сам здесь иногда мою и сдаю в валютный отдел, когда «показатели падают». Свидетелей нет. Спугнул, мол. Не успели «хищники» скинуть.
— Бес не искушал ингушам продать? — спросил Лешего.
— Предлагали войти в долю. Ты про честь русского офицера слышал? Казак, значит, знаешь: честь — дороже всего. У меня семья. Бывает, сдаю самородки на прииск, как подъемное золото. В отделе знают. Наши все так делают. И магаданцы тоже. Они нас и научили.
Дождь накрапывал. Мы сидели в вагончике, опершись спинами на стену. Дверей входных нет, хорошо видны в белой ночи нити ливневого дождя. Я не жалел об этой поездке на ручей. За одну «честь офицера» готов был полюбить Лешего, как брата. Он напоминал мне наших геологических бродяг. Усталые от жизни и бесприютности мужики, терпеливые в работе, щедрые в застолье, для которых мужская дружба превыше всякого злата мира.
Мы выбрались на горную гриву. Распадок на другой стороне открылся неожиданно широко. За пологой равниной глубокого скалистого ключа вдали просматривалась большая река.
Дождь накрапывал редким ситом. Южный склон лесист, густо растет кедровый стланик. Хорошо виден бурный ручей внизу. Мы залегли под стлаником, накрылись зеленой офицерской накидкой. Леший прилип глазами к биноклю.
— Нет никого. Ушли в долину. Теперь их не найти. Пошли, — поднялся он в полный рост, — посмотрим, сколько успели «хищники» породы промыть.
Берегом миновали скалистые уступы верховий ключа. Вода не шибко бегучая, хоть и прошел ливень. Ниже узких уступов начался обрывистый правый склон. Черный шлам, который зовут золотоносными песками, как и рассказывал Леший, облизан дождем и омыт до дресвы. Крыловецкий прав, только начали хищники мыть, как мы их согнали.
— Без золота они не ушли. Кубов десять успели промыть, — оценил он. — Здесь в песках 30 граммов на кубометр песка. Бешеное содержание! Вот и считай: 100 граммов золота взяли. По объему — два коробка спичек. Им за глаза хватит! Давай и мы поработаем! У меня здесь лопата припрятана. Все необходимое для промывки имеется.
Я не любитель детективов. Никогда их не читал, но ситуация складывалась детективная. Я мою золото. Менты по договоренности с начальством снимают меня на видеокамеру! Позже спектральный анализ подтвердит, что подброшенное золото, найденное у меня в рюкзаке, именно с этого ручья. Минимум пять лет тюрьмы обеспечены. Будет мне тогда «офицерская честь». Менты за своих мстят. У браконьера (следователя прокуратуры) родственники в Якутском Правительстве республики оказались.
«Неужели заказ на меня?»
— Нет, мыть золото мы не будем. Оставь, Леший, все как есть. Уходим. Я этого золота, пока работал в геологии, в руках подержал. Однажды полный деревянный лоток старатели дали — пятнадцать килограммов.
— Уговорил, — согласился Леший. — Хочется чаю горячего. Рядом есть отличное зимовье.
От ручья зимовье не заметишь, если не знаешь про него. Охотничий домик из бревен. Крыша плоская, прикрытая травяным дерном. Стены избушки с уличной стороны обвалованы дерном. В морозы не промерзают. Печка из толстого железа еще не старая, обсадной трубе сносу нет. Нары у стены. Оконце в ширину бревна закрыто стеклом.
Мы выспались в теплом зимовье и утром вышли на берег Ольчана. Реку не узнать!
— К наледи мы тоже не пройдем, — оценил Леший.
Река из долины, где мы спали в зимовье, впадает ниже ледника. В устье глубоко.
— Придется вплавь, — прикинул капитан.
Вышли к Ольчану по ручью. Машина на другом берегу далеко за болотистой марью. Воду выпучило и на марь. Куда не посмотришь, везде вода. Утро выдалось ясное, солнечное. Ольчан бешено несся океаном воды и угрожающе шумел. Сколько жил на Севере, реку вплавь не приходилось одолевать.
— В одежде поплывем, — сказал Леший. — Портянки снимем и в рюкзаки сунем. Тяжко станет, сапоги просто сбросить. Хорошо, что у тебя ружья нет. Кобуру с наганом на ремне через грудь под мышку закрепи.
Капитан старше меня лет на пять. Ему уже за сорок. На севере живет лет двадцать с гаком. Из них восемнадцать служит в милиции. Строптивый, не угодник чинам выше, потому и в капитанах. Масленников моложе Лешего.
— Вода ледяная, — помыл он руки. — А мы — как в омут! Пацанами страшно было прыгать с вышки? Ничего, прыгали. Прыгнем и сейчас. Не раздумывай. Готов?
Крыловецкий бесстрашно ринулся в стремительный поток. Думать некогда. Я за ним. И сразу глубина. Нас несло среди коряг к острову. И минуты не прошло, мы уже выбрались на остров. Главное русло одолели. Протока за островом метров пять. Перемахнем. Осока высокая и примята зверем.
— Леший, кажется, на острове наша знакомая медведица, — закричал я.
А он уже летел во всю прыть. Махнул мне и сиганул в протоку. Я следом. Выбрались на марь и хохочем. Медведица вышла к берегу острова, откуда мы прыгнули в воду, и заревела, будто трубы судного дня.
— Она там не одна, — смеется капитан. — Еще и двухлеток с ней.
Хохотали мы до истерики, пока брели по водной гари к машине.
В райотделе, когда я к нему по случаю зашел, капитан примкнул дверь изнутри.
— Покажу тебе кое-что, — подмигнул. — Этих людей тебе надо знать в лицо. Встретишь в тайге — обходи стороной.
Крыловецкий подал мне из сейфа обычный альбом с фотографиями.
— Секретная картотека «хищников», — пояснил он. — Нельзя посторонним, но твоя жизнь мне дороже всякой секретности.
Без спешки, внимательно я рассматривал лица людей на фотографиях. Молодые и пожилые, русские и нерусские. Были и увеличенные фотографии ингушских женщин.
— Мир тесен, братишка, — Леший покачивался с пятки на носок, сунув руки в карманы, смотрел в зарешеченное окно. Длинное здание поселковой милиции просело до окон в землю от старости. В сороковых годах весь поселок Усть-Нера был лагерем. Здание это было администрацией лагерей на Индигирке. И кого только не видели и не слышали эти стены за последние полвека. Жутко стало от подобных мыслей. Вернул фотоальбом Крыловецкому.
— Выкидывают меня из органов, — мрачно ошарашил Леший. — До пенсии не дали дослужить.
Я все понял. Капитана увольняют из-за меня. Он сохранил честь русского офицера, не подставил меня. Детектив. Ни один писатель не придумает сюжет и судьбу, которую мне кто-то готовил. И опять я вспомнил Ольчанский перевал, горящий коровник. Бог и на этот раз меня спасает.
Неделей позже я прилетел в Якутск, следуя на экзамены в Москву. Оформил билеты и бесцельно бродил по второму этажу аэропорта. Свесившись на перила, рассматривал лица людей на первом этаже. Время тянулось. Рейс на Москву ночью. Обошел второй этаж по третьему кругу. Группа ингушей с женщинами и детьми разместилась на двух лавках у выхода на лестницу. Лицо ингуша показалось знакомым. Да, видел его в картотеке Лешего. У меня имелся телефон валютного отдела в Якутске. Майор Гмыза был на месте. Спать в это время надо, а он на работе отмечает звание: подполковника получил.
— «Лошадь» в аэропорту, — буркнул недовольно в телефонную трубку.
— Откуда про «лошадь» знаешь?
— Показывать не буду, — отрезал. — Сами ищите по картотеке.
— Ты что, гэбэшник?
— Нет, я писатель. Ищите и найдете. В порту «лошадь», — положил трубку.
За ингушами наблюдал до приезда подполковника. Опера прибыли в штатском.
Гмызу я знаю много лет. Крыловецкий в те годы участковым на прииске «Юбилейном» служил. Жена Гмызы работала геофизиком. Он — в БХСС.
Гмыза к ингушам не пошел светиться. Меня в первую очередь нашел в аэровокзале.
— Они? — спросил.
У оперов специальные электронные детекторы. Аэропортовские милиционеры проверяли у ингушей документы, штатские опера терлись рядом, вычислили, кто летит с поясом золота. Ингушка в роли «лошади» досмотр в общей очереди не проходит. Доставляют ее к самолету из отдела грузоперевозок купленные работники аэропорта. Гмыза отделился от меня и пошел к своим операм.
«Выдал меня, паразит. Какое мне дело до этого золота? Жива еще профессиональная этика геолога. Заразился золотым авантюризмом от Лешего? Может, стечение обстоятельств?» — размышлял я.
Погрузившись в воспоминания, незаметно добрели с девицей тенистым парком к бассейну. Мысли о необратимости судьбы успокоили. Пока шли, я молчал. Вахтерша щебетала без умолку. Я понял, что зовут ее Оксана. Студентка Днепропетровского педагогического института. Ей девятнадцать лет. В Москве при помощи дяди, партийного работника, сумела сделать операцию на зрачках. Яркий свет ей вреден, только когда спит снимает очки.
Однако история знакомства с Оксаной прогулкой в парк не кончилась. Она поднялась со мной на лифте на седьмой этаж. Говорить нам не о чем. Я устал от перенапряжения. Хотелось спать, но не мог найти слова, чтобы отправить ее на вахту. Отдыхал после долгой прогулки в кресле и вяло наблюдал.
Оксана сняла с широкой кровати покрывало, откинула край одеяла, уверенно стала раздеваться. Я вспомнил «честь русского офицера» Лешего.
Как бы он поступил на моем месте? Жена не верила, что я, бывая в Москве, оставался верен. А я был ей верен, приключений не искал.
«Оксана хороша, но эти солнцезащитные очки…»
— Сними, — попросил.
Она повиновалась.
— Одевайся, — принял решение не трогать ее.
Студентка надела очки.
— Оксана, будь добра, оденься. И не задавай лишних вопросов.
Студентка послушно взмахнула подолом платья над головой. Облачившись, поправила лямочки на плечах. Проводил ее до двери. Больше эту девицу на вахте не встречал.
До экзамена доценту Малькову оставалось двое суток. После ухода студентки на вахту спать я не лег. Уже имел привычку вести дневник. Память моя пылкая ничего долго не хранит. Записывая события нескольких минувших суток, включая Якутск, я поймал себя на мысли: «Не жизнь у меня, а сплошная литература». Взять хотя бы историю с Крыловецким. Ведь только я и он знаем, какой сюжет нам готовила жизнь. Неслучайно Леший дал ознакомиться с секретной картотекой «хищников». События выстраиваются с детективной последовательностью. Будто меня кто-то ведет. Озарения неожиданны и мгновенны. И вздрогнул от пришедшей внезапно мысли поехать к доценту Малькову домой и поговорить с ним. Выбора нет. Приняв решение, я мгновенно заснул.
Галина Александровна Низова, декан заочного отделения, дара речи лишилась от просьбы сообщить домашний адрес Малькова.
— Нельзя, но тебе в виде исключения, — поразмыслив, написала адрес.
Бог меня водил по незнакомой Москве. Последовательно и без нервотрепки добрался в нужный район на городском автобусе. Быстро нашел девятиэтажный дом. Дверь подъезда с домофоном. Недолго ждал, когда кто-то войдет или выйдет. Поднялся на лифте на нужный этаж. Позвонил в дверь. Мальков открыл, будто ждал.
— Вам кого, молодой человек? Студентов дома не принимаю.
— Я не студент.
— А кто вы?
— Охотовед из Якутии.
— Хорошо, пройдемте в мой кабинет, — пригласил он.
У порога я скинул белые туфли. Брики отутюжены, рубашка дышит белизной. Чем не гость?
В кабинете письменный стол торцом к окну. Дневной уличный свет под руку, писать и читать удобно. И стол, и шкаф с книгами — раритеты дореволюционной работы. Болтаясь по московским театрам и музеям, по магазинам с антиквариатом, я кое-что усвоил. Меня обеспокоил чей-то взгляд в спину. Я ступил два шага к предложенному креслу, резко обернулся. На стене висел большой портрет Сталина в парадном белом кителе. Я улыбнулся и опустился в кресло рядом со столом. Мальков заметил мою доброжелательную улыбку. Сидел он за столом, опершись на локти, пальцы сцеплены под подбородком.
— Я вас слушаю, охотовед из Якутска.
Как ясно и просто объяснить незнакомому человеку, зачем навязался к нему в гости?
— В самом Якутске живешь?
— На северо-востоке Якутии. На Индигирке.
— Любопытно.
— В этом году я третий раз поступаю в Литературный институт. Два года подряд срезался у вас на экзаменах. Мне нужны знания. На Индигирке их почерпнуть негде.
— На моем предмете? Два года подряд? Кому отвечал по билету?
— Вам.
— Не помню тебя! — похоже, Мальков был поражен своим беспамятством.
— А как у вас с творчеством? Вы поэт?
— Нет, прозаик.
— Кто нынче набирает семинар прозы?
— Лобанов Михаил Петрович.
— Лобанов — великий человек. Как я вам могу помочь? Расскажите о себе.
У порога, прощаясь рукопожатием, Мальков посоветовал:
— Все, что я могу для вас сделать, — не принимать экзамен. Идите с билетом отвечать к моим аспирантам.
Аспирант поставил мне тройку за безответное молчание на его дополнительные вопросы. Вопросы в билете мне были неизвестны.
Две тройки — непроходной балл. Конкурс бешеный. Хоть собирай монатки да беги без оглядки. Количество абитуриентов значительно поредело к последнему экзамену по литературе и русскому языку.
Ночь накануне провел бессонную и явился на экзамены с горящим воспаленным взором. «Разгром» Фадеева читал последний раз в школе. Другие темы тоже не прибавили мне содержательных мыслей. И опять озарение, опять благодать теплой волной, будто летним ветерком, огладила горящее лицо. Я успокоился, начал писать о днепропетровской студентке Оксане, о Лешем, чести русского офицера, о «хищниках». Рассказ получился. А вот перечитать написанное не успел. Время закончилось. Сдал работу и сразу же отправился в общежитие спать, с ног валился.
Утром поехал забирать документы. Списки зачисленных вывесили на доске объявлений рядом с канцелярией. Решил посмотреть, кто из знакомых поступил, прежде чем идти в деканат за документами. Нашел свою фамилию. Постоял, покурил. Бежит Юра Сергеев. Обнимает.
— Иди к декану, — хитро так посмотрел. — Тебя там ждут, наделал шуму своим сочинением. Хороший рассказ! Даже я прочитал.
И куда же девалось мое мужество. Шел в деканат заочного отделения, здание которого в смычке с Пушкинским театром, и было мне стыдно.
Галина Александровна встретила с улыбкой. Женщина она аристократичная и сдержанная.
— Мы тут всем деканатом читали твой рассказ. Исправляли ошибки в тексте похожими чернилами. Михаил Петрович ходил к ректору Егорову. Тебя зачислили по льготному ректорскому списку. Мы тебя все поздравляем. А уж как Михаил Петрович радовался! Смотри, не подведи его.