Июнь выдался жаркий. Где-то горела тайга, сизая дымка пропитала воздух. Ощущалась в дымке паленая сухая трава. Зной одолевал к полудню, от котлована несло древним холодом. Насколько возможно, Сашка помог выбрать грунт экскаватором. Но теперь он не помощник: стрела коротковата, ковш дна не достигает.

Рядом с ямой поставили дизельный компрессор на колесной тележке. Володя Козлов заправил бак соляркой, завел дизель. Подсоединили к компрессору пневматический молоток. Запасных наконечников к перфоратору нет. Серегины пики из кузницы оказались к месту.

Работал отбойным молотком, бросал совковой лопатой мерзлую глину по восемнадцать часов. За смену иглы тупились о вечную мерзлоту. Серега покорно и без всякой мзды каждый день оттягивал механическим молотом пики.

Народ уже знал, что я получил вызов в Москву. И каждый старался помочь. Рассказы мои, опубликованные в районной газете, мужикам нравились. Москва, как и золото, слабым духом не дается. Котлован вырыть необходимо за две недели. К этому времени освободился в СМУ механический подъемник «Пионер» со стрелой. Серега выделил по дружбе квадратную железную бадью с тросом. По лестнице я выбирался из котлована, крутил лебедки «Пионера», поднимал бадью, вывертывал мерзлые куски глины за бруствер вокруг ямы. В четыре часа дня от жары валился дома спать. В десять вечера опять заводил дизель компрессора. С трудом верилось в рассказы старых колымских зеков, работавших на шурфовке уже после лагерей, что может выдержать человек восемнадцать часов смену. Теперь знаю, может. В небо посмотреть некогда. Около двенадцати ночи Наталья окликала с края бруствера:

— Ужинать думаешь? — первое время звала домой. Живем через дорогу. Последующие ночи жена стала носить еду к котловану.

Соболюхе надоедало шататься вокруг ямы, и он увязался за сворой собак. Вскоре досталось ему от клыков стаи: шрам на всю мордаху до правого глаза кровенит. Пришлось посадить на цепь возле дома у крыльца, где имелась летняя будка для него. Днем позже Соболя забрал к вертолету Володя Прусаков. За пса душа улеглась, до осени заботы о лайке нет.

Котлован сдал в срок. Кайтуков, как и грозился, закрыл в нарядах «два котлована». Флотский помощник получил обещанную сумму. Наталье дал тысячу. И с пачкой пятерок в кармане улетел в Москву. Наивный человек! Единственный институт на всю страну. Конкурс запредельный — тридцать человек на место. Не поступил. Завалил историю партии доценту Малькову. Обществоведение и историю — не понимаю и не знаю. Душа будто покинула бренное тело, а сердцем очень захотелось увидеть отца и маму. Напоследок рискнул сходить к ректору Литературного института Евгению Сидорову.

Он вальяжно полулежал в кресле и снисходительно наслаждался моим растерянным видом. «Этот не поможет», — понял с первого взгляда. Во время сессии при поступлении из любопытства взял я в институтской библиотеке небольшую по объему книжку Евгения Сидорова. После текстов Бунина и Носова сидоровская халтура так ударила по глазам. Произвольно, не успев подумать, что творю, швырнул эту книжонку в угол комнаты. А теперь еще и приперся к этому «автору», который, на мою беду, ректор института. Сидоров пространно рассуждал о дилетантах в литературе, о расплодившихся графоманах, осаждающих Москву, словно тати: «Зачем пишут? Для чего стремятся в институт? Вот вопрос…»

— Зачем тебе институт? Далеко от Москвы живешь. Пустая трата денег, — спросил Сидоров и подвел итог своим мыслям.

От ректора я вышел с чувством брезгливости к этой ничтожной личности. Помочь он мне мог. Но, будучи серой крысой, уничтожает вокруг себя все живое и талантливое. Стараясь быть объективным, просмотрел еще несколько сидоровских тщедушных книжек. Везде ахинея о произведениях мне известных.

Спешить с отъездом не пришлось. Деньги кончились. Ждал перевод на билет от отца из Канска. Абитуриенты разъехались. Поступившие заочники в означенный день собрались в аудиториях Литературного института на своих семинарах для знакомства с руководителями. Николай Семенович Евдокимов позволил мне присутствовать на ознакомительной встрече. Он набрал новую группу студентов-прозаиков, куда до экзаменов входил и я. Не получилось, не сдал. Николай Семенович очень сожалел и наставлял поступать на следующий год.

— Кому, как не тебе, у нас учиться, — вздыхал доцент Евдокимов. — А без образования ничего не получится даже из гения.

Я скромно сидел в актовом зале на семинаре позади всех и наблюдал за происходящим. Не было ни зависти, ни ожесточения в душе. Покой и уверенность владели мной. Я уже понял, что Литературный институт — мой дом.

Терпение. Именно это качество необходимо писателю. Виктор Астафьев однажды в узком кругу высказался: «Книги пишутся терпением болезни. Терпением врагов. Терпением жены. Терпением немощи. Если даже не можешь физически, все равно пиши. Ибо никто за тебя эту работу не сделает. В нашем деле замены нет».

Среди поступивших выделялся Слава Дёгтев. Стало интересно посмотреть его тексты. В завершение семинара Николай Семенович представил студентам меня и горько сетовал:

— Вот кто должен с вами учиться.

Славу это задело. В общежитии он пришел ко мне в комнату, принес свою рукопись. Разговорились. Дёгтев работал в Воронеже пожарным. Рассказал, как пожарные в горящих квартирах шарят в поисках ценных вещей и денег, пока тушат. Я не поверил в эту дикость.

— И ты тоже? — переспросил.

— Случалось. Помог раз вынести ковер…

Мне и рукопись его расхотелось читать. Пройдет несколько лет, вспомню Дёгтева, работая пожарным на Сарылахской обогатительной фабрике. Утром по тревоге мы выехали в совхоз «Дружба» в километре от поселка Усть-Нера. Горел коровник. Рукава с водой тяжелые. Работали по двое с подстраховкой. Я забрался по лестнице на плоскую крышу коровника. Петька Лапшин подал наконечник с пустым еще без воды рукавом. Я и крикнуть не успел: «Давай воду». Как гнилой потолок провалился под моей тяжестью в пожарной амуниции. Обрушился в «доменную печь» горящего коровника. Брезентовый рукав без воды натянулся канатом. Я повис над полом в бушующем вокруг пламени. Мгновение — опытный Лапшин выдернул меня обратно, благо, что рукав с наконечником я цепко держал. После пожара, отдыхая с расчетом, я припомнил рассказы Славы и поделился с ребятами.

— Какой же он после этого писатель? — возмутился Петька. — Мародер!

Лапшин в армии служил пожарным рядовым бойцом. На обогатительной фабрике одна пожарная машина. Расчет — четыре бойца. Лапшин — начальник караула. Опытный пожарный.

— Тебе нельзя работать пожарным, — подвел Петька Лапшин. — Нас в армии по специальному тесту отбирали. «Героев» не брали пожарными. Сгоришь когда-нибудь со своим характером лезть вперед батьки в пекло. Не будь меня сегодня рядом на крыше коровника, точно бы погиб.

Петька Лапшин убедил. Не стал я ждать очередного пожара, уволился. «Бережет Господь. На Ольчанском перевале не дал погибнуть, в горящем коровнике не позволил сгореть. Значит, нужен Богу», — размышлял я, продолжая заниматься самообразованием.

Вторую свою поездку в Москву даже не запомнил. Как сон прошла. Как с аварией на Ольчанском перевале — вышибло из памяти. Но Бог любит Троицу. Дело свое упрямо осваиваю. В «Полярной Звезде» вышла повесть «Чифирок». Софрон Петрович Данилов поторапливает с изданием книги. Патриарх якутских писателей предлагает с первой книгой стучаться в Союз писателей Якутии, пока он жив. Написал рекомендацию в Союз писателей СССР, отдал ее мне на руки.

— Мало мне осталось. Возраст. Успеть бы хоть тебя в люди вывести…

Я любил Софрона Петровича, душой принял его произведения. Писатель он был настоящий и честный. Якутский Союз писателей многочленный, русских только трое. Большинству приехавших временно работать в Якутию не до литературы. Добывают золото, алмазы, работают шоферами на зимниках. Живут одним днем. Для меня Север за пятнадцать лет стал родным домом. Мыслил жить на Индигирке до старости. Не понималось и не думалось, что и отец с мамой не вечные. Что детям надлежит жить рядом с родителями в их старости. Обязаны хоронить их, прибравшихся в родную землю, после земных трудов. Должны присматривать за могилками. В родительскую субботу поминать их и любить. Не понималось. Собственная жизнь виделась устоявшейся, будто в одном нескончаемом дне текущая, как летние белые ночи на Индигирке. Жизнь — бессмертный день.