Москва шумела на митингах. Героический Ленинград потомки блокадников поменяли на Питер. А на Колыме обычная трудовая жизнь. Мой друг, начальник СМУ ВИГРЭ Брытков, улетел на пенсию в Иркутск. Колыма и Индигирка сотканы из лагерных судеб. Иван Иванович пришел этапом из Магадана в Усть-Неру, где было Управление лагерей «Индигирлага». Освободился из лагеря опытным мастером лесозаготовок, строитель по жизни, до всего дошел своим умом, не имея технического образования и институтских дипломов. За талантливую организацию труда дорос до начальника строительно-монтажного управления Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции. Получил пенсионное удостоверение и в тот же день улетел.

Дома я не ночевал несколько дней, пропадая на усадьбе Фомичева. Тот держал баню горячей, ждали Брыткова с Балаганнаха на пару дней раньше, прежде чем идти ему в экспедицию за пенсионным удостоверением. Брытков покинул Тубдиспансер на берегу реки Неры за сутки до выхода на пенсию. Шофер Сашка завез на квартиру продукты для застолья. Звать Иван Иванович никого не стал. Без приглашения никто не пришел. Прождали гостей с Брытковым в его квартире за кухонным столом до глубокой ночи. Соболюха вволю костей нагрызся. Никто не позвонил, не пришел проводить на пенсию, не вспомнил. О неблагодарности человеческой и подлости много написано и сказано. Брыткова в поселке уважали и любили. Выпал человек на полгода, уже и привыкли к его отсутствию. Иван Иванович сам виноват, мог бы обзвонить, пришли бы люди проститься. Но звонить ему тоже было не с руки, вроде как дезертир — прятался в тубдиспансере с ложным диагнозом последние полгода до пенсии, получалось, отлынивал от работы.

Вечером не винил себя старый колымский заключенный Иван Брытков, не каялся, что спрятался в больничку. Так и сидели с ним за чаем, перекидываясь фразами о прошлой жизни. С думами о будущем.

— Учиться тебе надо. Все проходит быстро. Есть ли в твоей затее смысл?

— Смысл есть, — отвечал я Брыткову. — Напишу о людях, с кем рядом жил, о времени. Если не я, то кто же о тебе, Иван Иванович, напишет? О том, как мы жили на Индигирке, не тужили в этом прекрасном настоящем. Сам же говоришь, все быстро проходит. О севере литературы мало. А жизнь здесь необыкновенная. Почему именно на севере человек стремится быть лучше, чище? Загадка.

Брытков вздыхал.

— Здесь просто лишних нет. Каждый на своем месте. Взять тебя: выпал из своей колеи геологической. Кто ты теперь? Маешься, семья бедствует. Место для писателя здесь не кормовое. Люди не помогут — пропадешь. Я на своем веку повидал. Здесь ведь, на Индигирке, лет двадцать назад такой Вавилон был, что не приведи Господи. Женские и мужские лагеря. Больничку на Балаганнахе, куда ты меня упрятал, в то время строили под женский лагерь. Это уже в шестидесятых, когда лагеря отсюда вывели, лечебницу открыли. Все проходит. Прошло и это, — Брытков имел в виду свое вынужденное «замастыривание» на Балаганнахе.

Наталья в последнее время играла в молчанку. Она понимала, что с отъездом моего мецената вряд ли останусь на прежнем месте работы. Нужда у порога квартиры уже топталась на просторном крыльце, посматривая в окно моего кабинета с восходом солнца. Каким-то образом начальник экспедиции прознал о моей негласной отлучке в Магадан на семинар молодых писателей. По табелю я числился работающим в это время в цеху ДОЦа. Мирона Мисюкевича временно понизили из начальников в мастера. Валера Кайтуков, заменивший Брыткова, пригласил меня зайти в кабинет.

— Наете требует уволить тебя за прогулы. Скидок он никому не делает. Пиши заявление по собственному желанию. Задним числом уволим. Но я тебе помогу, дам шабашку рыть котлован под зольную яму новой котельной. Брытков просил помогать тебе. Работа и сдача котлована по графику в июне. Верхний слой земли оттает, сколько получится, выберем ковшом экскаватора. Мерзлоту будешь долбить отбойным молотком. Дам тебе компрессор, механический подъемник. Напарника сам найдешь.

На том и договорились. Весь май был в моем распоряжении. Ждал вестей из Москвы, был уверен, что творческий конкурс в Литературном институте пройду. По условиям требовалось выслать рукопись. Я отослал вместе с рукописью и журнал «Дальний Восток» с рассказом «Санька — добрая душа». Готовился в июле ехать на вступительные экзамены. Начальник экспедиции согласился на мое «собственное желание» уволиться. Пришлось идти объясняться к Филиппову. Одна «тридцать третья» в моей трудовой книжке уже имелась. Я уважал начальника экспедиции Филиппова за добро к Брыткову, чувство укрепилось и за наказание: провинился — отвечай. Никаких поблажек. Сам я жил так, требовал того же и от других.

Предстоящее рытье котлована и хорошие деньги за работу делали будущее на ближайшие три месяца осмысленным. Прикидывал после Москвы пожить пару недель у родителей в Сибири. Каждую весну я увозил дочерей к маме — поближе к фруктам и овощам. В этом году решили с Натальей не отправлять их на материк. Осенью жена купила теплицу под стеклом. Дети без овощей и зелени теперь не останутся. На Пасху Наталья высадила в теплицу рассаду помидоров. Топит печь дровами и углем в теплице с конца февраля. Зеленеют уже тепличный салат и петрушка. На центральном стеллаже радуют глаз уже и по три зелененьких листочка огурцов для закрытого грунта. Опытные тепличники едят свои огурцы уже на майские праздники. Теплица у нас первый год.

Под окна дома свалил пять самосвалов земли под посадку картошки. Хорошая земля в совхозе «Дружба». Колька Кукса возил чернозем и перегной на свою теплицу, насыпал и мне. Я вырыл ямки по периметру земельной кулижки, утрамбовал столбики, приколотил гвоздями пролеты из бруска, привез из ДОЦа пачку штакетника. Палисад из штакетника покрасил голубенькой краской. Дивясь, когда все успевается, ведь последний год дома живу урывками и наездами.

Сосед Иван Шилов шоферит в экспедиции. Живет он в ветхом бараке. Двор делит добротный сарай из досок. Для одного хозяина он великоват. Попросил Ванюшку поделиться сараем. Жена его Люба зовет Ивана Ванечкой. Он из породы «золотых мужиков». Спокойный — воды не замутит. Сухощавый и улыбчивый. Утром я выхожу на высокое крыльцо подышать рассветом. Ванюшка тоже рано поднимается, если не в рейсе, курит в низкую форточку. Мы видим друг друга, смеемся от избытка радости, кричим через двор, здороваясь. Холостяками жили в одном общежитии, в один год переженились. Первая его жена — тоже Наталья, как и моя женка, геологиня. Бабенка недалекая, но с гонором. Бросила Ивана, сошлась с промывальщиком в полевой партии. Ванюшка не запил, не растерял себя. Живет хозяином. Его дочурка дружит с моей Шурой, часто бывает в гостях у отца и у нас.

— Бери половину сарая, — согласился Иван.

Сарай я разгородил. Бензопилой выбрал проем для двери с выходом к моему крыльцу. Сарай в хозяйстве рыбака и охотника необходим: замороженные зайцы, бочонок с хариусом, мешок соленой кеты в квартире не сохранишь. Обустройство гнезда делает текущую жизнь основательнее, прочнее. В детях рождается и укореняется чувство дома, места своего на земле рядом с родителями. Для моей Натальи, выросшей в интернате, нажившейся в общежитиях, пока училась в Старом Осколе, эта благоустроенная квартира первый собственный дом.

Разбитые семьи, расхристанное жилье для севера не характерны. Существует некая воля к «сцепке». Из поросли нашей начала 1970-х на Индигирке семья Ивана Шилова единственная и распалась. А молодых семей в те годы вышло из общежития пар двадцать. Не разъехались, родили детей, прижились, работали хорошо. И были каждый по-своему счастливы. Получали добротное жилье. Из бараков в новые квартиры переселялись. Двухэтажные дома из бруса, как грибы, в новом поселке вырастали. По воле Брыткова я тоже начал свою семейную жизнь в одном из бараков. Теперь и мои дети нежатся в горячей воде в ванне. В бараках-то детей омывали в пластиковых тазах. Для взрослого населения в центре поселка на берегу протоки каменная баня в два этажа имелась. Зимой на улице ночью минус шестьдесят, неоновые фонари на столбах едва видно в тумане. Стужа.

Тревожился за лайку Соболя: кобелю три года, в Москву ведь его не возьмешь. К собаке привязался душой, пес рядом круглые сутки. Иногда ловил себя на мысли: «Хоть бы не прошел конкурс. Тогда и ехать не надо». Выручил геолог Володя Прусаков. Парились в баньке при его теплице, сам попросил лайку на лето в тайгу, чтобы не болтался пес по поселку за Натальей. В тот же час заперли Соболюху в сарае, чтобы пообвык у временного хозяина. Но Соболь оказался упрямым и верным: сгрыз конец крайней доски, подрыл землю и вытиснулся в узкий лаз. Три дня не прошло, прибежал домой белой ночью, загавкал на крыльце перед входной дверью. Сошлись, что заберет Володя собаку в день отъезда в тайгу. Пока же Соболюха преданно и с тоской искоса поглядывал на меня, полеживая рядом с письменным столом. Начинал тосковать и я из-за предстоящей разлуки с Натальей и детьми. О шабашке на котловане она не ведала, знала, что вылетел из СМУ, но не попрекала, не гнала искать работу.

Майские праздники просидел за письменным столом, читал повесть «Усвятские шлемоносцы» Евгения Ивановича Носова. Наталья заметила подчеркнутые карандашом предложения.

— Так долго ты ни одну книгу не читаешь, — подивилась.

Предложил ей прочитать повесть «Шумит луговая овсяница» Носова.

— Русский язык богаче и образней, на порядок выше, сдается мне, чем у Бунина, — удивилась она.

— Вот и наслаждаюсь, напиться этим языком никак не могу, как ледяную родниковую воду цежу сквозь зубы, — улыбнулся на ее оценку повести Евгения Носова.

Я уже любил произведения и тексты Виктора Астафьева за стихию языка, за образность и диалекты. Но не слышал в них музыки. Читая про шлемоносцев, впервые услышал мелодию русского языка, растворился во времени и пространстве, почувствовал ту тревогу и угрозу в русском народе, которую принесла война на родную землю. Лучшей повести о войне и мирной жизни селян, о месте человека на земле и его причастности ко всему сущему в русской литературе нет. Романы «Война и Мир», «Анна Каренина» Льва Толстого и «Усвятские шлемоносцы» Евгения Носова рядом с «Капитанской дочкой» Александра Пушкина — горние духовные высоты одного порядка.

В летние белые ночи на Индигирке народ в основном не спит, зорюет. Под утро забудутся коротким сном — и опять заботы. Июнь — разгар белых ночей. Небо высокое и просветленно-прозрачное, будто в светлые ночи не на земле человек, а во вселенском Божьем храме призывается на молитву. И душа молитвенно очищается. Чувство восторга рождается от избытка жизни, когда слышится кукование в дальних речных островах, зеленых от строевого леса. Многочисленные острова на Индигирке, напротив поселка Неры, жмутся к скалистому прижиму, над которым в заоблачной выси видна гора Юрбэ.

Гора развалена распадком от вершины. Все лето в этом распадке лежит и не тает ледник. На западном склоне Юрбэ, почти у самой вершины, стоит домик из нержавеющей стали — метеослужба авиаторов. При заходе солнца от этого вагончика, как от зеркала, пучками сверкают в небо и на окрестные горы солнечные зайчики.

Чтобы не беспокоить семью, мы с Соболюхой уходим после полуночи на высокий берег Индигирки и ждем ледоход. Русло реки набухло рыжей верховой водой. В первых числах июня лед стронется, треск и шорох льдин в гулкие белые ночи, терпкий воздух снеговой воды и свежий леденящий ветерок лечат любую хворь. Любовь ко всему сущему разрывает оковы тоски. Душа омывается в первозданности неба и в полой воде Индигирки.

При первых лучах солнца на востоке приходится собираться домой. Ниже поселка — за лесистым мысом у подошвы горного массива — река Нера вклинивается желтым мутным потоком в Индигирку. В середине течения Неры стоит золотодобывающий прииск «Нерский». Оттого и желтая муть в воде. По долине реки Неры двести верст тянется автодорога на Магадан — колымская трасса. Поселок Усть-Нера построен геологами в 1937 году. Золотоносный район Колымы имеет продолжение в Индигирском бассейне.

Пришел с реки, пропахший терпкой речной волной, будто выстиранный, выжатый и просушенный белыми ветрами. Наталья встает рано. Застал ее плачущей на кухне в домашнем байковом халатике. На кухонном столе чернел ее кожаный кошелек, светилась медью мелочь.

— Не хватает дожить до аванса, — всхлипнула она на мой растерянный взгляд. Воспитанная в интернате, не избалованная мужем большими деньгами, она редко показывала слезы. На этот раз жизнь достала, мне стало не по душе, хоть в петлю лезь.

— Потерпи месяц. Кайтуков обещал шабашку. Без северных надбавок нет смысла куда-то устраиваться работать постоянно.

Соболюха растянулся на всю кухню и часто дышал, демонстрируя розовый язык.

— Займу денег, — погладила пса по загривку Наталья. — Один мужик только меня и понимает, — вздохнула она. — Да Чомбо любит преданно, — кивнула на черного кота, присевшего на подоконнике. — Три мужика в доме, а толку от вас никакого. Э-эх! — заломила Наталья дугой руки над головой и хрустнула сцепленными пальцами.

Голоса у Натальи нет. В застолье она молчит. Скороговоркой песенка получилось забавно.

— А ты, корнет… Лучше бы не возвращался. Остался бы на Палатке в своей газете. Я бы уже тебя за это время забыла.

— Ты серьезно?

— Вполне.

Такой Наталью я не знал. Замуж она вышла за меня без любви, этого не скрывала. Верилось: дети появятся — полюбит. Но наступал день, и я видел, что жена моя будто за стекло уходит и не слышит меня. Угроза жить в постоянной нужде отравляла ей жизнь, и без того нерадостную с таким мужем.

— Я выходила замуж за хорошего человека, а не за писателя, — в шутку сердилась Наталья иногда. Бессребреник ей не нужен. Но в одночасье не изменишься. Бросить занятия литературой и заколачивать деньги она тоже не требовала. А почем фунт лиха в писательском ремесле, я уже испытал, работая корреспондентом в газете в Хасынском районе в Палатке. И это только начало. Впереди долгие годы ученичества. Прав был Шалимов: «Нужда задавит».

Промзона, где ремонтные мастерские и новая котельная, находилась через дорогу за высоким забором. Конец улицы Коммунистической. Улица эта главная в поселке. И тянется с востока на запад на целую версту. Здесь, возле клуба «Геолог», перекресток с окружной дорогой вокруг поселка. За перекрестком — гаражи экспедиции. Далее стоят старые жилые бараки вдоль берега до пивзавода. В поселке два ресторана: «Северный» и «Солнечный». Вечернее кафе «Светлана» в рабочее время — столовая.

Наталья ушла на работу, увела трехгодовалую Анюту в садик. Александра ходит в третий класс во вторую смену и еще спит. Бессонная ночь на берегу Индигирки, утренние слезы Натальи подстегнули сходить и посмотреть обещанную шабашку. Центральные ворота промзоны на соседней улице. Медпункт ремонтников построен крыльцом на улицу Коммунистическую, рядом калитка в промзону.

За высотным бульдозерным боксом разместилась широкая проезжая пустошь. Грязи — не пройти без сапог. Приземистая кузница примостилась рядом с новой котельной в дальнем углу территории. Кузнецов я знаю давно. Дядя Миша Самийло с десяток тракторных клапанов отковал для меня под ножи. Нож в хозяйстве геолога — первый помощник. Наждачный круг в кузнице хороший, заготовка обдиралась на наждаке мигом. Старый кузнец ковал лезвие ножа из тракторного клапана идеально. В ходу практичные якутские ножи с заточкой под руку.

Дядя Миша умер, теперь работает его помощник Серега Вяткин. Прежде чем идти к кузнецу, осмотрел новую котельную. Котлован под зольную яму рядом с кузницей. Май завершается, и солнце горячее в затишке. Черная от угля земля грязью чавкает под резиновыми сапогами. Квадрат под будущий котлован уже сдирал ковшом трактор. Яма четыре на четыре метра, на ковш в глубину уже выбрана. После обеда решил идти к начальнику СМУ Валере Кайтукову. Наталья неоднократно просила подвезти к теплице угля. Рядом с кузницей заглушен оранжевый «Кировец» с широким ковшом впереди.

Серега Вяткин так кучеряв, будто только что бигуди снял. Широкий в плечах, как бульдозерный отвал. Кузница — берлога, а кузнец — медведь-шатун. В кирзачах, черной одежде, руки в мазуте и копоти. Зарычит — испугаешься. Обнимет в приливе нежности — дух испустишь от треска в костях и боли. Водитель «Кировца» Володя Козлов — флотский парень, душа нараспашку. С Володей тоже хорошо знаком, живет он неподалеку в новом двухэтажном деревянном доме. Володька ходит в тельняшке, волосом рыжий, усики пшеничные до золотистости. Кузнец и Володька — заядлые рыбаки. Летом к поселковому берегу Индигирки около сотни моторных лодок пришвартованы, каждая возле своего сарая или вагончика на берегу. У кузнеца своего лодочного сарая нет, дружит с Володькой. Белыми ночами лодочные сарайчики воль берега Индигирки на полверсты пчелиными ульями гудят. Лодки мотаются по реке. Жизнь кипит. Большинство мужиков и домой часто не уходит, досыпают в сарайчиках. Утром производство ждет. Поселок большой, народу густо, но редко днем праздно шатающегося встретишь. В мастерских работает народ оседлый, экспедиционный. Все знакомы по работе в полевых партиях.

— Володь, угля подвезем к теплице? — жена напомнила утром, что не хватит до теплых ночей.

Возле котельной много кускового угля. Если нагрузить полный ковш, пожалуй, хватит топить печь в теплице до конца июня, пока в том нужда не отпадет.

— Подгоню к углю — грузи. Я тебе не помощник — спина болит, — согласился Володя.

— Ножи еще делаешь? — спросил Серега Вяткин. — Есть у меня заготовки. Бери.

Первые годы после женитьбы в кузнице я часто вечерами пропадал. Ковали с дядей Мишей ножи из разной стали. Обрабатывал их на наждаке, доводил до шлифовки. Жил в многосемейном бараке с Натальей. Кухонные столы у всех на коридоре. Соберутся вечером жены каждая у своего стола, готовят ужин на электроплитках. Судачат, смеются. Малыши по шаткому полу коридора снуют. После ужина время мужиков наступает. Стоят часовыми у своих столов, курят. Я на кухонном столе мастерил. Ручки для ножей делал из березового капа, наносил выжигателем рисунок, покрывал паркетным лаком, обшивал оленьим камусом. Хорошие ножи получались: лезвие прочно держали при разделке зверя, не ломались при колке льда. Закаливал дядя Миша лезвие ножа до пяточки. Спинка ножа вязкая сталью, хрупкости нет и в лезвии. Делает так и кузнец Серега Вяткин. Порядочный северный таежник заводской охотничий нож в тайгу не возьмет. В любой геологической экспедиции кузнец у работяг и геологов в авторитете.

Отбойным молотком мне приходилось работать. Одну зиму числился геологом на Тане в Верхне-Тарынской геологоразведочной партии. Штольню били, разведка геологическая велась на сурьму. Отбирал бороздовые пробы со стенок рассечек отбойным пневматическим молотком, работающим от компрессора на сжатом воздухе. Наконечники быстро тупеют о вечную мерзлоту. Часто приходилось менять. Старые наконечники в кузнице накалялись в горне, молотом до пики оттягивались. С десяток таких пик для пневматического отбойного молотка лежали на верстаке из толстого железа. Я взял и стал осматривать.

— Надо? Бери, — предложил кузнец.

— Пяток штук возьму. Понадобятся. Котлован Кайтуков обещает дать.

— Этот за кузницей? — ухмыльнулся Володя флотский. — Достал меня этот котлован. Каждый вечер приходится брать трактор «Белорус» с ковшом и гнать сюда, — сердился на Кайтукова Козлов.

— Оттаивает за день на солнце мало. Скребешь его, скребешь. Плотная илистая глина.

За Володей, кроме «Кировца», закреплен и колесный трактор «Белорус» с ковшом.

— Будешь помогать — поделюсь, — намекнул я Володе. Чтобы охотнее грыз котлован ковшом.

Козлову известно о моей дружбе с Брытковым. Знал флотский парень, что и слово мое верное. С другой стороны, Кайтуков обещал два котлована для меня в нарядах «вырыть». На метр Володя углубит котлован экскаваторным ковшом. Справедливо будет поделиться за его работу.

Сторожа на воротах промзоны нет. Ковш угля Козлов вывез с территории без проблем. Помог и тяжелые куски забросить. Блажил на больную спину. Уже знал, что деньги с котлована будет иметь. Я радовался за Наталью: уголь для теплицы привез. Поработал за «трех мужиков в доме».