На Всесоюзном совещании молодых писателей народностей Крайнего Севера в Магадане мои труды понравились якутскому писателю Софрону Петровичу Данилову. Якутский патриарх был мягок и благожелателен. Красивый старик, прошедший Великую Отечественную войну, в людях разбирался. Писатель он известный. Его роман «Бьется сердце» о Якутии я полюбил.

— Ты теперь наш, — сказал Софрон Петрович. — Не теряйся в Усть-Нере, — попросил на прощание.

Магаданский писатель Виктор Кузнецов прочитал мои рукописи и пригласил в гостиницу для беседы. На семинаре не стал пороть.

— Все, что написал, выброси в корзину, — посоветовал он при встрече в номере гостиницы. — Сырые еще рассказы. Но в тебе есть главное качество для писателя — душа. Не сори сюжетами, — заметил собеседник мое удивление. — Украдут те, кто сидит в редакциях журналов и читает наши рукописи. Люди, как правило, без судьбы. Научились гладью писать, вот и черпают сюжеты у молодых. Когда еще ты станешь известным писателем. Когда еще научишься мыслить. За плечами колымская судьба, вот и пиши о себе. Писатель интересен личным опытом. Нет смысла о других что-то сочинять, когда своя жизнь увлекательная. Твои книги будут пользоваться успехом.

Виктор Кузнецов поучал менторски, но был прав. Писатель он заслуженный, известный колымскому читателю. Язык в его книгах чистый и образный. В 1981 году я приехал в поселок Палатка Магаданской области с Мыса Шмидта, где работал геофизиком. Круто изменил жизнь: из геологии пришел работать в районную газету «Заря Севера». Кузнецов жил в то время в Палатке, у него вышла первая книга прозы «Что имеем — не храним…» Стал знаменитым в Магаданской области. Показал мне письмо от читателя на больничной койке, колымский шофер благодарил писателя за целительную поддержку словом. Появлялся в редакции газеты часто, приглашал в местный ресторан, где его обслуживали за счет заведения. В Советское время уважали и любили писателей, доверяли печатному слову. Юношей я молился на Бернинского, до встречи с ним на Агане не видел и близко таких открытых и честных людей!

Прозаик Виктор Кузнецов — друг поэта Анатолия Пчелкина. В среде литераторов начинают помнить тебя не сразу, пройдут годы. Узнают тебя, убедятся, что делишь с ними судьбу, а не случайный прохожий, тогда о тебе начнут заботиться, помогать. Читать твои рукописи. За один день писатели не вырастают.

— Москвичи тебя заметили. Сергей Артамонович Лыкошин считает самым талантливым из всех семинаристов. Но ты губы не раскатывай. Не себя люби в литературе, а литературу в себе. Не слушай других. И меня не слушай. В нашем деле все от лукавого. Как Бог на душу положит, так и выйдет. Писатели это редко понимают.

Через неделю я вернулся из Магадана. На Охотском побережье сырая зима с метелями. На Индигирке лед трещал от морозов. В лесную командировку не поехал. Кайтуков поставил там другого мастера. Я остался работать в ДОЦе на стройучастке.

В субботу Сашка рыжий привозил негласно Брыткова в поселок на фомичевскую усадьбу, и мы парились. Юрий Егорович скромный человек. Брытков предлагал для ремонта лечебницы стройматериалы. Советовал ему пользоваться моментом, пока он там. Денег в медицине нет. Хоть таким способом наведет порядок. Больные благодарные будут главврачу за такую заботу. Мирон выделял на Балаганнах людей, пиломатериал, гвозди и краску, линолеум и шифер. Юрий Егорович был доволен. Не для себя старался Брытков. Сам строитель, Иван Иванович понимал, где и как дыры латать. За тридцать лет лечебница изрядно обветшала.

В марте на Индигирке еще зима. Правда, веселее светит солнышко. Дни ясные, лучезарные. Сосульки ближе к обеденному времени капают. В такой час и пошел праздничным днем к начальнику экспедиции на квартиру. Двухэтажный особняк за Домом культуры на берегу Индигирки стоит на отшибе от поселка. Мы незнакомы. Но публикации рассказов сделали мне имя. Его жена работала с Натальей. Она открыла дверь.

Первый этаж в виде обширной залы. Паркетный пол блистал от солнышка за окном. Мебели нет, лишь стол с белой скатертью в центре зала, да несколько стульев под него подсунуты.

Филиппов встретил доброжелательно. Пригласил к столу. Поступок и для меня необычный. Но Брыткову решил помочь. Пусть уедет через месяц с Севера с легким сердцем.

Как-то Иван Иванович обмолвился:

— За тридцать пять лет даже «заслуженного работника севера» не дали. Город почти построил. Иной здесь без году неделя. А смотришь: он уже «Ветеран Севера». Медальку ему прицепят «За трудовую доблесть». А я не гнулся ни перед кем, кукиш мне, а не медаль за труд.

— А хочется?

— Чем я хуже других? На материке все награды пригодятся. Ты же видишь, какая система: без бумажки — ты букашка. А в Иркутске — это не здесь: позвонил и привезут. Там везде будут копейку вымогать. Общество — всегда отражение тюрьмы и лагеря. В тюрьме хоть видно, кто ты есть.

Долго не мог я решиться на такой шаг. Хоть познакомлюсь с Филипповым. Нравился мне его стиль руководства, крепкое надежное слово. Издали Филиппов смахивал чем-то на коня Холстомера в рассказе Льва Толстого. Сам работал не покладая рук и других заставлял. Зрелых годов колымчанин, не выгонит меня. Может, поймет обиду Брыткова.

— Нет даже «Ветерана Севера»? — удивился Филиппов. — Решим, наете. Вместе с пенсионным удостоверением вручим, — принял решение он.

Разговор состоялся короткий. Мы без лишних слов друг друга поняли.

Ранним апрельским утром шли мы с Брытковым по улицам Усть-Неры в Управление Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции. Иван Иванович прощался с поселком. Кончилась его каторга на Балаганнахе. На работу в СМУ можно не идти. Первый день пенсии.

Началась рабочая неделя. Планерка в кабинете начальника экспедиции Филиппова в такой день на час раньше обычного. В понедельник приглашаются все начальники подразделений. Стулья вдоль окон и глухой стены заняты. В глубине просторного кабинета огромный стол с приставным столом для посетителей.

Соболюха остался ждать на широком крыльце Управления. Мы поднялись на второй этаж. В приемной сняли верхнюю одежду. Велико было искушение признаться Брыткову, что был у Филиппова по поводу медали. Не сказал.

Кабинет начальника полон людей, как бывает обычно на планерках. Народ заулыбался при нашем появлении.

— А теперь, наете, проводим нашего товарища на заслуженный отдых. Решением Геолкома республики, наете, Брыткову Ивану Ивановичу вручается медаль «Ветеран труда», наете. Знак «Ветеран Севера» и пенсионное удостоверение.

Мы стояли во время этой исторической речи у дверей. Смущенный Иван Иванович прошел через зал под аплодисменты. Повернулся лицом к людям. Помолчал, махнул рукой, и мы вышли.

От Управления Сашка повез нас в аэропорт. Соболюха торчал между сидений и с интересом смотрел на дорогу. Я примостился сзади рядом с Соболюхой и с грустью думал о предстоящем расставании. Брытков и здесь оказался верен своему слову: уезжает в тот же день, получив удостоверение пенсионера. Уезжает моя поддержка, старший друг и меценат. Неизвестно, как бы сложилась судьба, если бы он не взял меня на работу мастером на лесозаготовку, не прикрывал грудью мою семью, помогая деньгами. Мне было интересно рядом с ним. Я любил его как родного человека.

Около трапа самолета Ан-24, вылетающего в Якутск, Брытков обернулся. Наши взгляды встретились.

— Никогда не думал, что именно ты будешь меня провожать, — задержался Иван Иванович. — Столько добра людям сделал за тридцать пять лет на Севере, тому же Мирону. Никто не пришел вечером. Так и остался стол накрытым.

Увидел он и Соболюху. На поле запретил контроль выходить с собакой. Пес ждал меня за оградой высокого зеленого штакетника, просунув черную мордашку между плашек.

— Хороший у тебя пацан, верный друг, береги его.

Самолет выкатился на старт взлетной полосы. Гул авиамоторов среди гор всегда воспринимается с радостью и тоскою, когда провожаешь кого-то, когда сам улетаешь надолго с Индигирки. И слышится этот гул с тревожным и радостным для души нетерпением увидеть жену и детей после долгой разлуки.

Брытков улетел навсегда. Мы оставались в стране Мамонтея. Нам с Соболюхой предстояло еще долго жить на Оймяконском меридиане.