После Нового года Брытков ушел в запой. Дни стояли актированные, ночью стужа за минус шестьдесят. В такое время Иван Иванович и позволял себе расслабиться, чтобы уж потом не притрагиваться к спиртному целый год. И теперь его никакими мерами не унять, пока норму свою не выберет.

О поездке в лесную командировку на Кеонтий и думать нечего. Новый год мы с Натальей встретили с надеждой, жизнь налаживается. После аварии на Ольчанском перевале старательский «краб» привез нас к моему дому рано утром. Наталья всполошилась. Сильно ее расстраивать не стал. Табаков для страховки решил наглотаться сырой картошки, один из способов сбить алкогольное амбре, если оно есть от брусничного морса. У Кольки в нержавеющем железном термосе был морс. Его мы выпили на перевале.

Все случившее будто вышибло у меня из памяти после Нового года. Озаботило сообщение в «Литературной России» о Всероссийском семинаре молодых литераторов народностей Крайнего Севера и Дальнего Востока. Семинар намечается в середине января в Магадане. Я не был еще связан с Союзом писателей Якутии, не знал условий отбора молодых писателей на такие совещания.

Дома собралось много почты, пока работал в тайге. Наталья выписала для меня журналы «Новый мир» и «Наш современник», «Молодую гвардию», московский еженедельник «Литературную Россию».

Народ на Колыме грамотный. При отсутствии телевидения книги играли в жизни людей важную роль. В личных библиотеках северян можно найти Шекспира и Платона. Я уже разыскал такую частную библиотеку у Клары Ивановны Бабиновой. Ее племянник Серега работал геофизиком несколько лет со мной в одной партии. Бабинов с Индигирки уехал жить в поселок Черский на арктическое побережье. Клара Ивановна товарищей племянника по-прежнему привечала, мы ее не забывали. Занимали у Клары Ивановны деньги. Старая колымчанка была богатой женщиной, работала экономистом на «Индигирзолото».

Прочитанные в тайге книги я вернул Кларе Ивановне. Давно хотел посмотреть тексты Шекспира. Взял из ее библиотеки пару томов и ночами просиживал за столом. Наталья выделила детскую комнату для работы. Я привык читать и писать в тишине. С тревожным сердцем прикидывал по ночам: «Ехать или не ехать на семинар?» В Магадан дорога проторена. Морозы продержатся до конца января, в тайге делать нечего, сидеть на актировке можно и в поселке.

Я подался на квартиру Брыткова. В запое Иван Иванович допускал к себе только Мирона Мисюкевича да своего кореша по лагерю Митьку Фомичева. Сашка рыжий, его шофер, выполнял поручения. Больше никто не имел права видеть и тревожить его в это время.

Открыла женщина и не пожелала впустить.

— Кто там? — голос Брыткова и покойника напугает. — Впусти, — узнал он меня.

— Один? А где твой пацан? — Иван Иванович так звал Соболюху.

На игру в преферанс у Брыткова приходил всегда с Соболем. К собакам Брытков относился терпимо. Соболюху уважал. Даст ему мосол с мясом на кости, хмыкнет.

— Точи зубы, пацан, пока твой хозяин банк мечет.

Он справился о Соболюхе, значит, говорить можно. С Брытковым я никогда не застольничал, поэтому меня поразила глубокая тоска в его глазах.

В большом зале пол усыпан, как осенними листьями, красными десятирублевыми купюрами с профилем Ленина. И Ленин этот как-то особенно виделся под ногами на полу. Двухкомнатная квартира свободна от мебели. Нина Гавриловна, уезжая в Иркутск, все распродала. В центре зала блестящий ореховый стол, за которым мы играли в карты; у стены диван с высокой спинкой, на котором спал Брытков. Вторая комната темная, без мебели.

Пьющих людей Иван Иванович на производстве на дух не переносил. Это знали в СМУ. Производство под руководством Брыткова всегда трезвое работало. Для севера редкость.

Запой раз в год у Брыткова случался от тоски. Человек смертен. Прошлое не воротишь. Не верилось ему, что через полгода пенсия. Иван Иванович мужик умный, начитанный. С лицом аристократа, тонкий нос с едва заметной горбинкой, глаза всегда ехидные.

После Нового года вышел на работу новый начальник экспедиции. Прислали из Якутска на замену Валере Гуминскому, с которым я был знаком. Забрали Гуминского друзья в Москву на работу в Министерство геологии. У нового начальника Валерия Константиновича Филиппова в речи присказка через слово проскакивает — «наете». Его сразу так и окрестили в экспедиции. Я тоже никак не мог запомнить поначалу имя нового начальника экспедиции.

— Что там слышно? — спросил Иван Иванович. — Наете потерял Ваньку Брыткова? Ни дня здесь не останусь. Получу пенсионное удостоверение, в тот же день улечу в Иркутск. Присаживайся, — показал он на стул. — А ты иди домой, — отослал женщину. — Завтра придешь.

Женщина накинула верхнюю одежду и вышла за дверь.

— Видел осенний сад? — это он о деньгах в зале. — И вот ради этого люди держатся на северах всю жизнь. Я не держался. Жил напролом, не оглядываясь. Многим помогал. А сегодня… — хмыкнул с горечью. — Подруга жены смотрит за мной, еду приносит.

Составить компанию Брытков не предлагал. Раз пришел человек, дело есть.

— Наете тебя ищет. Все были уже на ковре. Чистит кадры. Донесли, что ты пьешь. Громы мечет, грозится уволить, — вздохнул я.

— Фиг ему, — вяло отреагировал хозяин. — Не таких видали, — добавил.

Брытков построил часть поселка за тридцать пять лет на Индигирке. Прежние начальники экспедиции терпели его вольность. Закрывали глаза и на отсутствие вузовского диплома. Без высшего образования человек. Но, казалось, Иван Иванович знал о жизни все. Легче спросить, чего не знает. Производство он берег, как родную семью. Новый начальник ВИГРЭ решил похоронить пьянство в рабочее время. В СМУ работал главным инженером брытковский ученик Валера Кайтуков. Классный парень, родился на Индигирке. Кайтуков недавно окончил Строительный институт. Отец Кайтукова сидел в лагере с Брытковым в пятидесятые годы. Временно Наете назначил Кайтукова исполнять обязанности начальника СМУ.

— Наете хлещет еще больше меня, — буркнул он. — Однажды всю мебель в доме переколотил.

В Усть-Нере Наете человек новый, Брыткову без нужды лукавить. Не заметно было, чтобы и шутил. Общаясь с ним, взял за правило не задавать лишних вопросов.

— Уволит Наете тебя, Иван Иванович. Ей-богу, по статье спишет в расход!

— Этот может. Шестерок много, доложат ему. Прав ты, писатель, пора из вертолета выпрыгивать. Устал. Митьку отправил баню топить. Сашка вечером отвезет к Фомичеву. Ты по делу?

Брытков выслушал и все понял.

— Надо, значит, поезжай. Мирон прикроет. Кенты нужны в любом деле. А у меня нет желания работать с Наете. Хоть помирай, так неохота возвращаться в СМУ.

Спасать надо Брыткова. Наете точно его уволит. Только появится на планерке, сразу же выйдет из кабинета начальника экспедиции безработным, к тому же со статьей в трудовой книжке. Не посмотрит, что до пенсии полгода заслуженному человеку. Уволит. В экспедиции никто в этом не сомневается. Я с Мироном Мисюкевичем, начальником ДОЦа, был в доверительных отношениях. Сказать своему шефу о грозящей опасности начальник ДОЦа боялся. На память пришла история Стаса Казимирова. Главврач тубдиспансера — наш приятель по преферансу. Высказал мысль Брыткову «заболеть» туберкулезом и полгода жить на Балаганнахе в лечебнице.

— Ты офигел? — взорвался Иван Иванович. — В лагере в больничку не прятался.

— Зарплата сохранится, — осторожно гнул я. — А у Наете руки коротки тебя достать. Закон не позволит. Сам же говоришь, не хочешь возвращаться в СМУ. А до пенсии пять месяцев осталось. Поживешь на Балаганнахе. Моя Наталья там лечилась: курорт на берегу реки Неры. Зима, правда, сейчас.

— Юра Кондаков согласится здорового подселить к больным?

— Откуда ты знаешь, что здоров? Отдельную палату тебе выделит, — стал уговаривать я Ивана Ивановича. Кондакову поможете с Мироном: постройки в лечебнице тридцать лет без ремонта, крышу главного здания шифером надо перекрывать. Жена жаловалась, когда там жила, на мокрые потолки во время дождя.

— Ну ты и придумал! Все вы, писатели, такие! — с интересом стал слушать Брытков. Взгляд искрометный, словно бритвой по живому душу режет. — Разве нормальному человеку в голову такое придет? Я Кондакова просить не стану, — подвел черту Брытков.

— Я упаду на колени, — заверил его.

День рабочий. От Брыткова я прямиком подался к главврачу тубдиспансера. Кабинет его в старой больнице, которая недалеко от Дома культуры. Новый каменный корпус районной больницы построили недавно в центре поселка, главврач тубдиспансера остался в старом здании.

Кондаков Юрий Егорович был на месте. Как и обещал Брыткову, рухнул на колени перед ним. Юрий Егорович удивился такой выходке. Не виделись после преферанса четыре месяца, и вдруг такой заход после рукопожатия.

— Беда, Юрий Егорович.

— С Натальей Дмитриевной? С ней порядок. Я наблюдаю. Даже не скажешь, что была больна.

Я растолковал Юрию Егоровичу безнадежное положение нашего друга по преферансу.

— Это же должностное преступление, — сказал тихо Кондаков.

— «Снимок» покажет, здоров ли Брытков, — подсказал, что у того может быть и пневмония. — Судьба ломается человеческая, — убеждал.

Кондаков понимал пьющих людей. Сам грешный. Мы парились у Фомичева в бане по субботам. Брытков не притрагивался к стакану. Я мало пил. В одиночку смущался пить и Кондаков. Парились мы втроем до моего отъезда в командировку.

Юрий Егорович прикидывал. Великое желание помочь другу. В такие моменты и проверяется на прочность человек. Я полюбил Юрия Егоровича за ум и человечность. Сорок два года мужику. Порядочный якутский интеллигент, каких встретишь редко. Его жена Мария Семеновна работала в ЗАГСе много лет. Наша с Натальей крестная мать, десять лет назад регистрировала нас, желала от души счастья. Мария Семеновна — юкагирка, Юрий Егорович — якут. Красивая пара. Он рослый, она приземистая. С красивыми смуглыми лицами северные люди. В Кондакове я не сомневался, когда шел от Брыткова.

— В четверг привози Ивана Ивановича ко мне. Обследуем. Сдаст анализы.

В следующий понедельник вся экспедиция встала на уши от удивления и восхищения. Не в запое Иван Иванович, а серьезно болен! В больнице на Балаганнахе вторую неделю. Наете перестал на планерках упоминать имя начальника СМУ.

Морозы притихли на короткое время. Я собрал рукописи и уехал рейсовым автобусом до Сусумана, оттуда ночным в Магадан. За Соболя можно не тревожиться. Кобель полюбил семью. Даже в поселке за мной не бегает, если не зову из квартиры.

Спросишь Соболюху:

— Где твои хозяйки? — смотрит на ребятишек. — Вот и сиди дома.