Все это вспомнилось с нежностью в душе на Ольчанском перевале. Мы разминались на морозе, а Толя осматривал машину, подсвечивая фонариком тормозные шланги.

— Налюбовались красотами? — подал голос Табаков. — С машиной порядок, можно на полусогнутых спускаться. Идите в кабину.

Мы стояли с Куксой над обрывом и восхищались северным сиянием в небе над перевалом, над далекими горами в долине Ольчана. Соболюха что-то унюхал под склоном сопки и рылся носом в снегу.

— Место, Соболь, — позвал собаку в кабину. Пес сделал вид, что приказ его не касается, стал бросать снег передними лапами под себя; всю шерсть под брюхом порошей забил. Я подошел и взял за ошейник, охлопал шерсть от снежной пыли. Повел к машине. Соболюха уперся передними лапами, когтями бороздя накатанный снег на стоянке машины. Обычно сам запрыгивал в кабину. Пришлось поднять собаку и сунуть силком.

— Лежать, — шикнул.

За мной Кукса поднялся. Соболюха поджал уши, сжался в ногах под торпедой. Кобель чего-то боялся. Я изучил его повадки. Пес он отважный. Лишь однажды наблюдал за ним эту повадку вжиматься. Юрка Ломеко привез из тайги соленого медвежьего мяса. Я бросил кусок Соболю, тот чуть на спину не завалился, резко отпрянул от вяленой медвежатины и зарычал.

— Что с тобой? — удивился. Поднял медвежье мясо, протянул собаке.

Соболюха опять отскочил. Лег на брюхо и скрался по-заячьи, вжав голову в туловище. Виновато скосил глаза, медленно начал отстраняться от медвежатины, переворачиваясь на спину. Было ему тогда полгода, щенок совсем. Повзрослев, от медвежатины уже не шарахался. Но прежде чем съест, наиграется.

Пока успокаивал Соболюху, склонившись к нему под торпеду, поглаживая пса за ушами, проследил момент съезда лесовоза на крутой спуск. Лесовоз словно уперся на четыре лапы, и его силком юзом тащила вниз огромная сила тяжести бревен на площадке за кабиной. Двигатель ревел на первой передаче. Вся махина бревен мощно надавила на тягач автомобиля. ЗИЛ-130 прилег от тяжести и упирался, медленно скатываясь к петле, где дорога становилась пологой, не было опасной крутизны. В свете фар размыто виделся в ночи прижим у первой петли.

У Толи побелели костяшки, на сжимающих руль кулаках, белее мела стала правая щека. Я оглох от рева и ничего не понимал. Колька рывком приоткрыл пассажирскую дверку.

— Не вздумай прыгать, — заорал Табаков.

В мои унты вжался в ногах Соболюха. Я бросил взгляд на приборы, и в памяти запечатлелась мертвая стрелка манометра, показывающая давление при торможении. Давления не было — оборвало тормозные шланги. Потому и стоит такой рев двигателя, сдерживающего коробкой передач стремление машины скатиться в пропасть.

«Не дай Бог, если выбьет передачу…»

И, словно следуя моей мысли, выбило первую передачу. Стало легко. И нас понесло. Дух захватило от свиста ветра за кабиной.

Я завороженно смотрел на стрелку спидометра, круто взмывшую по циферблату километража: 60, 70, 80, 90… Боковым зрением видел происходящее в кабине, за лобовым стеклом. Мы не катились, а летели в преисподнюю, колесные скаты гудели ревом истребителя перед взлетом. Откуда-то издалека услышал четко голос Толи Табакова:

— Вот она… — он круто бросил баранку руля влево.

Свободный полет. Кабина медленно переворачивалась в воздухе, от деформации выдавило лобовое стекло. Меня вытянуло из кабины следом за ним, ясно видел перед лицом капот машины и провалился с мыслью: «Сколько забот будет с похоронами семье…»

Дальше делаю кульбит на снежный склон и кувыркаюсь между бревнами, скачущими вокруг. Переворачиваюсь и встаю на ноги. Зрение возвращается, слух обостряется. Первая мысль: «Жив!»

Шевелю руками, ощупываю себя, ногами не могу пошевелить — стою в плотных клещах бревен. Замечаю за бревнами свою собачью шапку. Вспоминаю о Соболюхе. Оглядываюсь. Вижу опрокинутый на кабину ЗИЛ колесами к небу, ручеек бензина из колымбака. Кричу:

— Братуха! Колька!

— Жив я, — доносится голос из перевернутой кабины. — Выползти не могу, дверку перекосило. Табак, — материт Кукса Толю. — Кто в кабине домкрат держит? Летал по кабине, все ребра мне и Соболюхе помял.

Я рад, что Соболюха цел.

— Где Толя?

— Колька, брат, — слышим голос Табакова.

Невероятно, но факт: такая страшная авария и все живы.

Табаков барахтается на склоне в снегу. Замок водительской дверки разошелся при деформации кабины, дверку оторвало. Табаков выпал в полете далеко на склон от бешено крутящихся бревен.

— Скоро вы меня отсюда вытащите? — вопит из кабины Кукса. — Бензин хлещет, а вы блажите. Не дай Бог, искра… Сгорю здесь с Соболюхой синим пламенем.

Мы зашевелились. Меня сильно зашибло капотом. У Толи травмировано левое плечо, падал на левый бок с большой высоты.

Табаков пробрался ко мне, навалился на верхнее бревно, помог вытащить ноги. Доползли среди бревен и снега до кабины перевернутого ЗИЛа. Бог в эту ночь был к нам милостив. Покореженную дверку удалось отжать и вытащить за ноги Куксу. Колька вытянул за лапы Соболюху, который кувыркался в кабине под ним. Колька спас Соболя и себя, упав между сиденьем и торпедой на собаку, схватившись за костыль передачи и за штырь ручного тормоза. Сильные его руки и стали спасением: железный козырек не дал смять кабину. Предусмотрительно приоткрытая на ходу Колькой дверка искорежена, но мы ее отжали. Осталась бы дверка запертой в пазах, нам бы Кольку с Соболюхой не вытащить.

— Кто в кабине домкрат держит! — заорал Колька, как только поднялся в полный рост.

— Ты же заикался, — удивился Толя.

— Хватит блажить, замерзнем. Надо зажигать запаску.

Запасное колесо оторвалось и валялось тут же.

— Резина новая, — взвыл Табаков. — Не дам.

— У тебя совсем крыша поехала? Не убились, так обморозимся.

Бензин ручейком журчал из колымбака, призывая к действию. Мы с Колькой откатили колесо на край узкой площадки. Толя нашел пустое ведро, подставил под струйку бензина.

Зыбко светясь голубизной, сугробы в горах искрились от северного сияния, видимость была как при полной луне. Мы без труда обнаружили среди разбросанных по склону вещей каждый свои бушлаты и шапки. От ведра бензина новая резина на чугунном диске занялась высоким пламенем вся и сразу.

Мы подсели на корточки к огню, вытянув ладони к пламени.

— До утра гореть запаски не хватит. Прогорит, что делать будем? — размышлял Кукса. Он часто харкал кровью, держась за горло. Что-то там порвал от напряга, но доволен чистой своей речью. — Надо идти кому-то к старателям, — сделал он вывод.

Мы заметили, что на штанах Куксы плешинами стала расползаться ткань.

— Кислота из аккумулятора. Ты вообще сумасшедший, — напустился Кукса на Табакова. — Еще и аккумулятор держишь под сиденьем. Когда-нибудь замкнет — изжаришься в кабине. Мне идти, а то скоро голым останусь, — принял решение Колька.

— Старатели за спасибо не поедут под перевал, — возразил Табаков. Потом вспомнил про талоны. — В бардачке талоны на тонну бензина. За бензин согласятся.

— Твоя машина, ты и лезь за ними, — огрызнулся Кукса, — Съездил на охоту. Райка теперь съест с испугу.

— А чего пугаться, все позади, — возразил Толя. — Моя баба ничего, смирная. Новые тапочки закажу ей. На седьмом небе будет от радости, что они меня спасли. Счастливые чуни.

И только тут мы заметили, что Табаков, как был за рулем в глубоких меховых тапочках, так и сейчас на холод не жалуется.

— Везет нам, даже переломов нет. Святой кто-то с нами едет. Соболюха, наверное, — погладил Кукса лайку.

— Мне сегодня прямиком в ГАИ, в трубочку дуть. Хорошо, что не выпили на участке, — прикинул Табаков.

Я молчал, лежа на снегу у огня, обнял Соболюху. Пес мужественно переносил боль в намятых домкратом ребрах. В глазах собаки играл отсвет пламени. От шерсти пахло кислотой из аккумулятора. Досталось и псу. Я черпал горстями снег и осторожно обтирал им шерсть. На ощупь переломов у собаки нет, лапы целые. Соболюха вздрагивал от прикосновений, но терпел, не отстранялся.

— А я бы сейчас выпил, два года даже пива не нюхал, — признался мужикам. — Грудь капотом сильно придавило, дышать трудно, — объяснил.

— Я бы тоже хряпнул, — поддержал Кукса, — мне в милицию не идти, в трубочку дышать не надо.

Лежали мы с Колькой плечом к плечу. От огня кострища дымилась одежда и пекло щеки.

Табаков поднялся и проковылял, прижимая рукой левый бок, к перевернутой кабине. Протиснулся между дверкой, порылся. Хохочет, заливается. Ничего его не берет. Нам хоть невесело, но истерично вторим.

— Сейчас выпьем, мужики, заначка не выпала, — принес он пачку талонов, свои валенки и солдатскую помятую алюминиевую фляжку.

— Держи, братуха. Может, опять заикаться начнешь? Заикой ты мне больше нравишься.

— Живые все остались. Радоваться надо.

Колька уважительно предложить мне первому. Я запрокинул фляжку, наглотался вволю. Утихла боль в груди. Захмелел.

— Обезболивающее средство, — пролепетал.

«Господи! Отныне и во веки веков верую. Помоги моему неверию. До конца дней своих буду Тебе молиться и благодарить, что дал нам эту ночь, полную испытаний».

Кукса вскарабкался склоном до дороги, откуда мы улетели на первой петле. И, размашисто вскидывая ноги, побежал в старательский поселок.

Поселок виден с высоты от костра. Внизу лежали сугробы на склонах гор, прямиком до спасателей не догрести, только по накатанной дороге. В низине Колька спустится с трассы на дорогу в поселок старателей.

Прошли долгие часы. Уже рассвело, догорала резина запаски. Мы по очереди с Табаковым таскали ведра с бензином от колымбака, поддерживали угасающее тепло кострища.

С рассветом картина аварии стала ясна. Спаслись мы благодаря правой передней лесостойке на прицепе. При резком наклоне вправо хрупкая сталь кронштейна, фиксирующего стойку из толстого швеллера, от тяжести леса на прицепе лопнула. Мороз под шестьдесят! Цепь на обрывки разлетелась. И стойка из толстого швеллера рухнула концом в дорогу. Расколола мерзлый грунт дорожного полотна, пробороздила плугом канаву до обрыва, гася скорость. Поэтому и запомнил медленный взлет в небо, переворот машины, как летело лоскутным одеялом лобовое стекло, а меня следом за ним вытянуло под капот.

Теперь понималось поведение Соболя на перевале, его нежелание возвращаться в кабину. Прижатые в тревоге уши. Вещее сердце собаки предупреждало меня о грозящей опасности. Не внял.

На перевале Толя лазил под машиной с фонариком, осматривал тормозные шланги высокого давления. При торможении заметил, что воздух травится. Не мог понять, где неисправность, положился на авось.

Смотрел Табаков тормозные шланги и в Терюти, пока я с хромым лесником Степаном решал вопросы. Надеялся, что до перевала пронесет. Не пронесло. Машина разбита, восстановлению не подлежит, весь склон усыпан бревнами.

Я смотрел на огонь и сравнивал свою жизнь с разбитым лесовозом. Также прешь надсадно душой по жизни свою судьбу, как эта машина, тащишь прожитые годы на очередной перевал. И перевалы эти с каждым годом становятся все дольше и выше. А когда достигаешь с великим трудом пятака для отдыха, сжигая запас своей жизни, как этот ЗИЛ горючее, понимаешь, отдохнуть нормально некогда. Просто стоять, любоваться красотами. Не осознаешь, пока молодой, что все когда-то кончается. И неожиданно — вот она, эта первая петля, а тормоза обрезает. И сердце рвет инфарктом, как случилось с Шалимовым. Авария! И все, колесами к небу, как этот проживший долгую жизнь автомобиль ЗИЛ-130. И нужна ему теперь от людей благодарность?

Так и мы уйдем на переплавку в твердь земную, как эта груда металла в огненную домну мартеновской печи. Но в человеке душа. Господь ведет до срока. Жизнь с аварией на перевалах не заканчивается. У каждой судьбы свой перевал.

Отдаленное урчание «краба» стало явственно слышно на подкове. На колымском языке так с любовью зовут трехосный вездеход ЗИЛ-157. Мы стали вытаскивать к дороге мешки с гостинцами. Привезем семьям подарки к Новому году.