Мы стояли на Ольчанском перевале минут пятнадцать. Задержка вынужденная. Мороз обжигал руки и уши, выскочили из теплой кабины раздетые. Толя полез под машину осматривать тормозные шланги, где-то травит воздух. Пришлось накинуть бушлаты и шапки. Соболюха сделал круг по пятаку. Принюхался к следам белых куропаток у края дороги. Были до нас птицы, гравийные камешки их сюда привлекают.

Мужики обсуждали спуск. Ходили смотреть дорогу за перевалом. Прикидывали, что нас ждет с таким высоким возом бревен на прицепе, когда будем спускаться до первой петли. По Ольчанскому перевалу я ездил много раз и всегда испытывал неприятные ощущения от подъемов и спусков; затяжные они больно, мрачные и без леса на склонах. Крутой лобок, что миновали, поднимаясь на перевал, хоть короткий. Но этот спуск, когда идешь с грузом, все нервы вымотает.

Толя Табаков пожадничал при погрузке на лесобирже. Десять кубов бревен грузят на УРАЛы. Вывозка леса дальняя. Каждый стремится заработать, сделать больше рейсов. На ЗИЛ-130 с площадкой положено шесть кубометров. На прицеп с седлом вмещается и десять. Прицеп для ЗИЛа не родной, ураловский. Сам по себе тяжелый. Не жалеет Толя машину, рвет движок.

На вывозке леса все хотят «пятьсот прямого». Восемь северных надбавок собираются за пять лет, плюс семь надбавок — районный коэффициент начисляется на заработок. И получается зарплата не меньше, чем на госдобыче золота. До полутора тысяч. При средней зарплате геологов в экспедиции до пятисот рублей. Я лишился десяти надбавок на Мысе Шмидта. Зарплата мастера лесозаготовок вместе с районным коэффициентом всего триста рублей. Наталья получает больше, работая в Управлении экспедиции картографом.

Билет до Москвы с Индигирки обходился дешево, до ста двадцати рублей. Дешевле картошки. Картошка на севере не растет. Привозная, стоит дорого. Закупали мы ее мешками, тушами тащили из магазинов австралийскую баранину. Яблоки детям покупали ящиками. Все так делали.

Без мяса и рыбы моя семья не сидит, охотничаю и рыбачу. И на этот раз не с пустыми руками приеду: десяток замороженных зайцев в мешке, вязанка кедрового стланика для елки к Новому году.

В октябре белковали с Соболюхой, беличьи шкурки детям на шапки пойдут. Пару колымских соболей купил Наталье в поселке Палатка. Имеется у жены шапка из лисы-крестовки благодаря Соболюхе; песцовый воротник она сама купила на новое зимнее пальто. Сохатиные камуса достал у ребят, сшил сапожник торбаза Наталье модельные, с бисерным орнаментом по голяшке, на каблучке. Одета женка. Пока я бродил по Шмидтовской тундре, без мужа за два года совсем обносилась.

На участке дал замороженных зайцев и мужикам. Колька приезжал с Толей Табаковым поохотиться на зимнике, но раз на раз не выходит. Не встретился им лось. Зайцев привезут, не с пустыми руками к Новому году возвращаются.

На севере редко жадного человека встретишь. Скупые люди тырят деньги на старость. Живут, отказываясь от многого, существуют от отпуска до отпуска. В отпуске денег не жалеют. Кто-то, накопив, проматывает. Кто-то покупает машины и жилье. Возвращаются на Колыму, опять копят, чего-то ожидая от жизни, иные, кто на золотодобыче, до ста тысяч рублей на книжках имеют. У таких людей дела и жизнь временные: день прошел и ладно.

Большинство же нормальные люди. Трудятся, растят детей. Не заботятся о старости. Забывают, что и для них наступят день и час выбора. Кончится молодость, дети вырастут. Все проходит. Проходит жизнь человека и на севере. Время не стоит на месте. Надо родиться на Колыме, чтобы здесь умереть.

Приезжающих на заработки тянет на родину. Ибо сказано: «Где родился, там и пригодился». Отец давно зовет домой в Канск. Но чем там заниматься, кем работать и где жить семье? Вопросы. Здесь же все ясно и просто: живи и помни, откуда ты родом. Время придет. А пока наслаждайся молодостью и здоровьем. Живи среди людей открыто. За добро плати добром, за всю любовь плати любовью. Воздастся и тебе. Что еще человеку надо для полного счастья?

В лесной командировке за все отвечает мастер по лесозаготовкам. Я провожу обмер шестиметровых бревен «кубажником», рисую на торцах углем цифры диаметра бревен, потом в бараке плюсую, пользуясь таблицей, и выставляю кубометры. Приписками не занимаюсь. Шоферам это не нравится. Не нравится моя честность и вальщикам леса, и бульдозеристу Лехе. В нарядах лишних работ нет. Правда, если посчитать длину «сварочных швов» на ремонте бульдозера, то получается иногда пешком до луны и обратно. До меня на участке работал мастером Коля Маленький. Фамилия такая. Сейчас он простой вальщик леса. По жизни Коля рослый мужик с глуповатыми глазами. Но когда денег касается, соображает.

Первое время Коля Маленький помогал составлять наряды, отстаивая каждый рубль для бригады. И если кубометры заготовленного леса очевидны, то сварочные работы на ремонте бульдозера не учесть. Я жалел мужиков, работа на валке и трелевке леса тяжелая, ведется она до ноября. В декабре рабочие заняты погрузкой бревен на вывозке.

— У тебя лес золотой из-за одной только сварки! — отматерил меня прямо в эфире по рации начальник строительно-монтажного управления Верхне-Индигирской геологоразведочной экспедиции Брытков Иван Иванович.

Иван Грозный — из бывших заключенных. За тридцать пять лет на Крайнем Севере выбился из простых нормировщиков в начальники СМУ, не имея образования, кроме колымского опыта. И начальник он был толковый.

Раз в году на пару недель Брытков уходит в запой. В такие дни-недели СМУ стоит, не ладится дело, хотя вроде все на местах. Неуправляемым становится народ.

Отведет душу Иван Иванович, попарится в бане у своего друга Митьки Фомичева. Выспится за двое суток. И опять везет Брыткова с фомичевской усадьбы ГАЗ-69 до высокого крыльца конторы СМУ. Маховик производства, будто и не ржавел: раз — и закрутится. Стоит только Брыткову появиться в своем кабинете, все как шелковые ходят. За суровый нрав и окрестили Иваном Грозным.

К Брыткову я пришел, зная о его добрых делах. Кто-то возмущался, что принял он на работу уборщицей беременную женщину, одинокую и молодую. Старые колымчане одобрили такое отношение к человеку: молодая мать декретный отпуск получит, деньги будут дитя кормить «до года по уходу за ребенком». За милосердие и справедливость рабочие любили и побаивались Ивана Брыткова. Ума он был необыкновенного и лукавого, поэтому постоянно находился в контрах с парторгом и высшими начальниками. Я пришел устраиваться на работу не с пустыми руками, журнал «Дальний Восток» опубликовал мой рассказ «Санька — добрая душа». Темнить в беседе не стал: в лесу буду готовиться для поступления в Литературный институт. Из моей трудовой биографии видно, что последняя запись в трудовой книжке сделана в районной газете «Заря Севера».

— Напишешь потом про всех нас фигню разную, — в выражениях Брытков не стеснялся. — Ладно, подойди завтра. Подумаю, что для тебя можно сделать. Журнал оставь, посмотрю.

— Учиться тебе надо, — вернул Брытков на другой день журнал. — В преферанс случайно не играешь? — уточнил.

В преферанс я играл, работая геологом на разведочной штольне на Тане. На руднике мы расписывали «пулю». В «классику» основательно играли геофизики на Мысе Шмидта, в тундре дулись в карты в пурговые дни. Зная «сочинку», «классику» расписывать несложно.

— Приходи сегодня вечерком ко мне. Живу я один, моя Нина Гавриловна в Иркутске на пенсии. В этом поселке доброго картежника не найдешь; все интеллигенты. «Пулю» расписать нет третьего. Есть у меня товарищ, третьим будешь, «пулю» распишем. В лесную командировку мастером поедешь, в тайгу с бригадой вертолетом через пару недель вас забросим. Составлять наряды, за порядком смотреть — дело нехитрое. И читать книги времени хватит. Учись, готовься в свой институт.

Брытков жил в двухквартирном доме рядом с камералкой геологов. Главврача Балаганнахской туберкулезной лечебницы я знал. Юрий Егорович Кондаков был лечащим врачом моей Натальи. Его и имел в виду Брытков, когда приглашал на игру в преферанс.

«Ничего случайного в этом мире не происходит», — подивился я такому стечению обстоятельств.

Пока я трудился в Магаданской области, на Индигирке заболела туберкулезом моя жена. Телеграмму от товарища я получил, работая уже в газете: с Мыса Шмидта переслали. В телеграмме говорилось о состоянии Натальи, о детях, которых придется определить в детдом на время лечения. Так бы и случилось. Но я не бросил детей, по-прежнему любил Наталью. Телеграмму отправил мой приятель Володя Дубровин, местный стихотворец.

Редактор газеты Шалимов отпустил без оговорок: сколько надо времени, исправляй ситуацию. Стоял прохладный северный сентябрь. Я срочно выехал.

Наталью я не видел около двух лет. Развелась со мной без моего участия и согласия. Я в это не мог поверить, пока не получил на Мыс Шмидта копию развода письмом.

Солнечным днем шел я к незнакомому дому. Без меня жена получила ведомственную квартиру от ВИГРЭ после рождения второго ребенка. Оставил Наталью с пятилетней дочерью в трагических для себя обстоятельствах, когда «заболел писательством». Наталья была на четвертом месяце беременности. Жили мы тогда в общежитии полевиков на улице Трудовой.

Добирался из Магадана на попутных машинах около двух суток, и все это время не сомкнул глаз. В общежитии полевиков у геофизика Славы Морозова выспался, прежде чем идти к ней. Шагал с больной душой и со слезами на ресницах.

Новый дом стоял на насыпном грунте за клубом «Геолог». Дом четырехквартирный, под штукатуркой и побелен известкой. У каждого по отдельному крыльцу на две квартиры с разных сторон. Восточное крыльцо Натальино. Голая земля перед окнами.

Семилетняя дочь Александра сидела на корточках на солнышке, перебирая сухие былинки цветов. Одета в потертое зеленое пальтишко, вязаная шапочка узлом под подбородок. Подняла голову, равнодушно посмотрела на меня, опустила личико к сухому букетику в руках.

— Доча, почему с папой не здороваешься? — поразился ее равнодушию.

— А я, папа, тебя не узнала, — всмотрелась дочурка.

— Мама дома?

Наталья в открытую форточку слышала разговор. Встретила равнодушно.

— Здравствуй, поседевшая любовь моя, — хотел сгладить неловкость.

— Здравствуй, — обреченно поздоровалась она.

Приехал я налегке, с «репортеркой» за плечами и, конечно, без денег. Северных надбавок лишился. Зарплата фотокора в газете всего 190 рублей. Продал за 250 рублей колонковую шапку шоферу редакции. Вот и все деньги.

Билет от Якутска до Красноярска — 82 рубля. Детей, решил, увезу к маме в Канск. Вернусь в Магадан, поговорю с Марией Григорьевной Шалимовой, главврачом Хасынской районной больницы. Она жена редактора газеты, где работаю фотокором, должна помочь. В поселке Дебин Магаданской области на берегу реки Колымы построена лучшая лечебница на всем северо-востоке страны. Наталью лечить будем там.

Все это я обдумал, пока осматривал две комнаты квартиры. На подоконниках приличный слой пыли. Ничего не было, кроме старой тахты и потертого дивана в детской комнате, столов и стульев, старенького паласа на полу в зале. Нищета и безнадега. Полная разруха жизни дорогой для моего сердца семьи пялилась на меня изо всех щелей.

Я ушел в детскую комнату, даже не спросив, где годовалая дочь Анна, рожденная в мое отсутствие. Откинулся на спинку дивана и зарыдал. Безмолвно, стиснув зубы. Проклиная свою отверженность к нормальной жизни, тягу к писательству. И решил: выведу семью из бедности, а дальше видно будет. Наталью жалел до слез, детей любил. Интуитивно понял, что именно писательское ремесло поможет спасти жену.

Облегчив душу от слез, вышел на кухню. Наталья приготовила незатейливый обед, поставила передо мною:

— С возвращением, любимый.

Она все поняла, спорить не собиралась. Помочь ей, кроме меня, некому. Мать умерла рано, росла в интернате. У отца давно другая семья, связи с ним нет. Мои родители Наталью полюбили, словно свою дочь.

— Где Анна?

Я уже знал имя младшей дочери. Заходил в магазин на берегу Индигирки. Женщины скорбно поведали о беде в моей семье.

— В больнице. Пневмония. Через неделю выпишут.

Решение принято, переиначивать не стали. В тот же день пошел к главврачу тубдиспансера, познакомились. Юрий Егорович Кондаков темнить не стал, у Натальи открытая форма туберкулеза.

На другой день отвез жену в тубдиспансер на Балаганнах. Неделю подождал, пока Анюта поправится, собрал детей и увез самолетом к родителям в Канск. Вернулся в редакцию в Палатке. Месяцем позже приехал автотрассой и забрал Наталью, лечение не шло ей впрок. Жена Шалимова согласилась помочь, хотя супруга и не имела магаданской прописки.

Устроил Наталью в больницу в Дебине в элитную палату. Главврач повертел солидные корочки корреспондента районной газеты, перечить не стал. Про особый блок мне было известно от нашего корреспондента Стаса Казимирова, он там лечился. Прописка у жены якутская. Главврач намекнул, мол, не положено из Якутии принимать. Но я житель Магаданской области с пропиской в Новой Палатке. И в моем паспорте Наталья числилась законной супругой.

За три месяца в Дебинской больнице Наталья вылечилась от туберкулеза. Сама привезла из Канска детей от моих родителей на Индигирку. Я оставил работу в редакции и в первых числах декабря вернулся в Усть-Неру.

Привез домой и Соболюху. Зиму мы пережили трудно, я оставался без постоянного трудоустройства. Работать в редакции на Индигирке не получилось. Временно взяли грузчиком на нефтебазу. По ночам много читал и писал. Районная газета охотно публиковала мои небольшие рассказы. Прав оказался мой первый редактор Юрий Борисович Шалимов, когда предупреждал: «Нужда задавит. Писатель должен жить один». И все же я вернулся к семье. Не сожалел о прошлом, вспоминал Мыс Шмидта редко. Жалел Наталью и детей, старался жить для них.

Работая мастером лесозаготовок в тайге, дома бывал наездами. К Новому году меня ждали. Рано утром, когда доченьки еще крепко спят, подкладывал подарки каждой на подушку. Дети просыпались, бежали в длинных ночнушках ко мне и целовали в щеку. Легко ломить любые трудности, если имеешь дом, семью, знаешь, что ты нужен и тебя всегда ждут.

Еще осенью, пока стланик не лег под снегом, я заготовил кедровых веток для елки. Дети скучают по Соболюхе, Наталья ждет.

Зимник по льду Индигирки тянется от устья Кеонтия около сотни верст до якутского села Терють. Из села дорога выходит в долину. От Терюти насыпной трак к автотрассе.

В Терюти жил лесничий Степан. Он наказал заехать к нему перед Новым годом за гостинцами для Мирона Мисюкевича. Хромой Степан и к старости походил на черного ворона с перебитой лапой: припадал на левую ногу при ходьбе и не расставался с суковатой палкой. На людях лесник был опасно услужлив. Степан из бывших заключенных. Женился после лагеря на местной женщине, теперь хорошо говорил на якутском языке. Он единственный русский в якутском селе Терють. Дети его там и внуки.

Степан — опытный рыбак подледного лова. Мирон Иванович рекомендовал его мне. В первую очередь в тайге мастер лесозаготовок обязан слушать требования Степана. Лесник выклянчил у меня новую бензопилу «Дружба» и тонну бензина. С ведома Мирона Мисюкевича. От Степана сегодня я вез для Мирона два мешка мороженой рыбы.

Мирон родом из Белоруссии. Добрый мужик, щедрый. Одарит рыбой к новогоднему столу и женщин СМУ из конторы, и пилорамщиков. Даст пару хвостов, конечно, и мне. В мешки от Степана я никогда не заглядывал. Суровой ниткой они всегда зашиты. На Колыме такие качества, как щедрость и скупость, отвага и трусость, верность мужской дружбе и своему слову — постоянно под пристальным взором людей. Северяне, прошедшие лагеря и оставшиеся жить вольными людьми на Крайнем Севере, были людьми особого свойства ума и характера. Но всех их роднила общая память лагерных лет, которая не позволяла проявлять жестокость к близким, к товарищам и соплеменникам страны Мамонтея.

Хромой Степан исключение. С якутами уживался, а русские его не любили. Такие мужики, как Иван Брытков, Мирон Иванович Мисюкевич и сотни людей зрелого колымского опыта были личностями. Местный люд живет заботой за всех, за все в ответе. Север безграничен расстояниями, суровый климат и природа очищают людей от грязи, ненависти, напускной важности. Замораживаются социальные противоречия внутри человека.

До Терюти по Индигирке груженные бревнами лесовозы катят тихим ходом. Ниже поселения Индигирка разбегается протоками, наледи к такому времени в декабре дымят уже по-хозяйски. Поэтому нужда заставляет лесовозы ехать по тракту, минуя Ольчанский перевал.

Наледи встречаются на Индигирке и выше села Терють. От протоки на Кеонтии, где стоит лесная командировка, долина Индигирки идет одним руслом среди высоких гор. Выхода нет, приходится машинам пробиваться по наледям или объездами по лесным полкам. Каждый год топят в наледях машины.

Лагерей заключенных на Колыме давно нет. Барак и бокс для бульдозера в лесной командировке сохранились. Верхне-Индигирская экспедиция строит из бруса двухэтажные дома в Усть-Нере для своих сотрудников. Экспедиция большая, хозяйство огромное, кроме техники и буровых бригад, полевых и разведочных партий, в ВИГРЭ свое мощное СМУ (строительно-монтажное управление). Имеется и автобаза. Вывозка леса на экспедиционных машинах. Машины геологов ходят за грузом в Якутск и Магадан. На колымской трассе десяток автобаз. Каждые двести верст шоферские гостиницы, в диспетчерских обязаны водители отмечаться в рейсе. Диспетчеры принуждают магаданских шоферов отдыхать, за машинами в морозы следят штатные прогревальщики. Такой закон сложился при «Дальстрое», соблюдался порядок и к началу восьмидесятых.

Для шоферов из геологии закон не писан. Бывает, едет пара машин за грузом до Магадана неделю. На пятаках у трассы чайные. Останавливаются, рыбачат, варят уху, веселятся. Отсыпаются и дальше едут. На трассе не пьют, закон такой — не лезь на трассу пьяный, не неси беду и горе другим.

На колымской трассе редко встретишь пьяного за рулем. Молодые все, сильные, отборные мужики. Малохольные здесь долго не работают. Три года по договору — и забыли, как его звать. Яркие личности помнятся.

Дело, за которое взялся, потихоньку налаживалось. Журнал «Дальний Восток» дал рассказам зеленый свет. Якутский журнал «Полярная Звезда» взял повесть. Письмо от редактора отдела прозы Галины Березовской: «… среди сотен рукописей я заметила Ваш рассказ» укрепило правоту в правильности избранного пути. Без самообразования и дерзновения, без любви к русскому слову можно сразу ставить крест на писательской профессии. У меня имелся уже колымский опыт, который не приобретешь ни в каких институтах. Самообразование спасает, когда живешь в глухом углу. А жил я не просто в глухом углу, а буквально на Полюсе холода в Оймяконском районе.

На реку Кеонтий улетели на МИ-8 в начале сентября. Зимник по реке открылся только в начале декабря. За три месяца звено из двух вальщиков и бульдозериста подготовили к вывозке бревна.

Охота и рыбалка на Кеонтии хорошая. Мужики прикидывали разжиться диким мясом к празднику. За три месяца часто встречал лосей, когда белковал с Соболюхой. Однажды Соболь в конце октября прихватил и поставил молодую стельную лосиху. Долго кружил ее на острове, пока я не подкрался на выстрел. Дрогнула душа: «Стельная? Зачем бить! Зайцев много, без мяса не сидим».

Вышел из тальника, свистнул. Пес ждал ружейного выстрела, держал самку. Застыл на свист в недоумении, повернулся в мою сторону. В этот момент лосиху только и видели. Погладил пса, глянул в его умные и верные глаза.

— Прости, старик. Нельзя мамок убивать, — объяснил ему.

Гоняться за зайцами Соболюха сам отучился. Попал в заячью петлю по первому снегу. Он часто без меня мышковал до покрова снега в тайге. Уйдет, зову его, свищу. Делает вид, что его это не касается, не выходит из тайги. Я не каждый день проверял петли, зайцев много.

Гоняясь за зайцами, Соболюха залетел на тропе в проволочную петлю. Хорошо, время еще не морозное. Перегрыз ветку, за которую была привязана петля. Сообразил, не стал рваться, не удушил себя. А черный ворон на макушке соседнего дерева ждал, когда ослабеет собака. Крупный якутский ворон в этих местах хозяин. От человека держится в стороне.

Случилось это далеко от барака. Ни лая собачьего, ни воя не слышно. Я наивно полагал, что Соболюха отлучился к мужикам в бригаду, которые жили в деревянном вагончике на участке, где пилили лес. Иногда пес так и поступал, ходил в гости к ним самостоятельно.

Вагончик у мужиков просторный, с печкой, на салазках из обсадных буровых труб, перетягивают вагончик бульдозером с места на место.

Я постоянно живу в старом бараке на берегу протоки Индигирки. Рация, связь с экспедицией утром и вечером. Барак у воды, рыбы много. В солнечные тихие дни сентября чистая вода просвечивается до дна. Протока забита рыбой: серюк, каталка. Лиственница пожелтела. Обмелели перекаты. Закричали гуси, далеко слышны в небесах. Утки улетели на юг. Душа плакала, прощаясь с теплом осени. Остывала земля.

Полуночничал за книгами и учился писать, печатал на немецкой машинке «Унис» при свете двух керосиновых ламп. По первой пороше вышли мы с Соболюхой за белками.

«Курорт, а не жизнь! — часто мучила совесть. — В семье надо жить, а не прятаться от жены и детей. Пахать, огребать деньгу, как это делают другие. Девки растут, расход на них большой».

Новой мебели в квартире нет. Купили с рук сервант и цветной телевизор у отъезжающих на материк. Кухонные белые шкафы из мебельного магазина. Все как-то временно, все в мыслях о будущем. А жизнь — вот она. Надо жить настоящим. Оклад лесного мастера не ахти какой, правда, начисляются премии. Жена по доверенности получает мою зарплату. В тайге грех голодным сидеть, когда руки и ноги целые, имеешь ружье и такую промысловую лайку. В протоке сеть не поставишь, забивает плывущей желтой хвоей. Лесорубы — опытные рыбаки, нарастили крылья бредня, отрезав от второго бредня мотню. Ночью Коля Маленький выгребался за центр протоки, натягивал бредень, делали заход полукругом, вытащили битком набитую мотню серюком и каталкой, попалась нельма на пять килограммов. Второй ночью опять огребли полный бредень рыбы, и вторая нельма попала. Рыбы так много, что решили больше не рыбачить. Посолили в деревянных бочонках из-под жира, клепка бочек чистая, упаковывается жир в толстую бумагу — кальку, которую трудно разорвать руками.

Отъезжая в тайгу, отослал свои работы на конкурс в Литературный институт. Ждал ответ и усидчиво занимался самообразованием. Читал «Диалоги» Платона, «Войну и Мир», «Анну Каренину». Полюбилась проза Николая Лескова и Ивана Бунина. Выучил наизусть «Двенадцать» Александра Блока. Всматривался в страницы книг, стараясь понять, как создавались эти тексты, что виден при чтении реальный мир.

И не постигалось. Для этого надо было, наверное, родиться графом Львом Толстым, а не сыном деревенской русской женщины. С молоком матери впитать русскую культуру, искренне верить в Бога. А что я? Начал свой путь тридцатилетним невежей. Тяжело было от безнадеги и неизвестности, от неопределенности.

Не виделись мы с Колькой Куксой пару лет. И Толя Табаков подивился, что я на Индигирке, а не на Чукотке. Да еще мастером в лесной командировке. Свела опять судьба. Баня у меня стояла горячая, день субботний. Другие лесовозы загрузились и ушли. Друзья задержались: в баню сходили, напарились. Чай пили. Путь дальний через Ольчанский перевал, от выпивки отказались.

Леха подогнал бульдозер к окну, протянул переноску из проводов. В бараке стало светло от автомобильной лампочки. В центре барака на земле большая железная печь. Гудит пламенем на мороз. Вдоль стены поленница лиственницы. До утра в стужу за дверь не суйся.

В просторном доме дышится свежо смолистым дымом и прохладой от земляного пола. Сизый табачный дым висит над столом, плавает косицами по всему бараку, не растворяется на границе тепла и холода. Земляной пол дышит мерзлотой. Ногам холодно без валенок, плечам жарко от гудящей печи.

Решили выехать в ночь, чтобы утром прибыть в поселок. На таежных зимниках редкая машина встретится. Никто не выручит, случись что. Пешком не дойдешь, замерзнешь. Пока ехали по льду Индигирки, говорилось легко и без крика. Кабина утеплена войлоком, двойные лобовые стекла. В кабине темно, на дороге — слепой свет фар. Мороз клубится, ветер выносит выхлопы перед машиной. Жарит «радикулит». Жарко без зимней одежды и шапок, жарко ногам в унтах. Из офицерского шинельного сукна я сшил комбинезон, в котором охотился в октябре. Шерстяной индийский свитер надел в дорогу. Мужики в летних брюках, теплое байковое нательное белье, в рыжих водолазных свитерах.

В кабине полумрак от подсветки приборов. Впереди наледь. Бульдозер сделал отвалом дорогу на тесной полке, где редкий лес. Лесовоз на гребенке болтает, как рыбацкий поплавок на ветряной зяби. Кабина угрожающе кренится на ухабах, раскачивается, того и гляди, на бок ляжем. Колька злится на Табакова за перегруз бревнами на прицепе. Едва ползем по замерзшему кочкарнику, слегка подрезанному бульдозерным отвалом. Мужикам интересно, какая охота на Чукотке. Гуся там много, утки, олени и сохатые; белые медведи к людям выходят, куропатки, тьма наглого песца. Зоопарк, дразню их воображение. Но голая тундра, ни деревца. То ли дело в Якутии — горы до небес. В самые морозы на Индигирке парят наледи. Ухнемся в промоину, вытащить некому. Часа не пройдет, машина вмерзнет. Кайли ее потом изо льда. Романтика. На Чукотке надоедает пурга, в Оймяконе утомляют морозы. А жить везде хорошо.

О работе в редакции особый разговор. Вот у кого жизнь. Все пашут, а ты наблюдаешь и пишешь.

— К-каво ч-чешешь? — Колька заметно заикается.

— Затылок чешешь, — смеюсь. — Когда получку получаешь, — поясняю: — Или пропить ее сразу в придорожном ресторане в Палатке, или месяц на нее жить.

— Та-ак мало пла-атят в редакции? — не верит Кукса.

Думали, что заикой он никогда и не женится. Силища в мышцах не меряна: правой рукой десять раз на турнике подтягивается. Тело из одних жил. Взгляд меткий, острый, как опасная бритва.

С Куксой и Табаковым я подружился, когда поселился в рабочем общежитии. Колька Кукса сметливый, за советом все шли к нему, справедливости тоже искали у него. Но драчуном не был. Добряк, готов всем помочь. И помогал. Работал Кукса в автобазе ВИГРЭ мотористом.

Одевался Кукса в шелковые цветастые рубахи с широким отворотом. В талии Колька ужимист, поэтому его крутые плечи еще завиднее выделялись. Девчата к нему липли, будто медом намазано. А женился на брошенной бабенке старше себя, взял женщину с двумя детьми, теперь растит их как родных. Райка сына Кольке родила. Живут душа в душу.

Кукса подгреб мой чуб ребром ладони.

— Блажишь? Откуда в тебе писательство? Вроде лоб обычный. Ха-ха-лодный.

— Сам не знаю.

Толя за рулем работает в глубоких кожаных тапочках на меху. Табаков пижон по жизни. За Колькиной крепкой спиной жил в общагах беззаботно. Кукса и поесть сварит, и заначку на черный день всегда сохранит. Табак любил одеться с иголочки, галстук под костюм. Бабенку нашел себе в Индигирском продснабе, товароведом работает. Это она ему теплые на меху тапочки, глубокие как полусапожки, у обувного мастера на заказ шила.

Пол кабины ЗИЛа застлан войлоком, поверх войлока тонкий линолеум. Снизу не тянет, все щели законопачены.

Толя Табаков и Колька Кукса хвалились женами, надевая в бане китайское нательное белье. Достать такое можно только в Индигирском продснабе. Там же можно достать и чешскую стенку за 900 рублей, холодильник и диван. Но по блату. На ногах у Куксы серые катаные валенки. Свои валенки Табаков держит за трубами «радикулита». Троим мужикам в кабине ЗИЛа тесно, колени расслабить негде. Внизу на полу сжался под торпедой Соболюха. Уезжая из лесной деляны, привязал я Соболя в бараке. Лехе бульдозеристу наказал до утра не отвязывать, пес сбежит! Соболюха умеет открывать наружную дверь, вырвется из барака и побежит следом за машиной. Ехать на праздники в поселок Лехе не к кому, остался бульдозерист присматривать за базой. Вальщики Коля Маленький и Ваня Стропко уехали днем с лезовозами.

Тайга для охотничьей лайки дом. В поселке Соболюхе придется сидеть в теплой квартире. В лесу — морозы. У Соболя вырос густой подшерсток, резвясь днями на холоде, не мерз. Богатая у пса шуба. В поселке быстро изловят и обдерут на шапку. Соболюха — беззлобная лайка, подходит на зов всякого человека. В квартире же в такой шубе жарковато, прикинул и привязал его в бараке на поводок к своим нарам. Решил оставить собаку на праздники в тайге.

— Сидеть и ждать, — наказал Соболюхе, уходя из барака.