На Ольчанский перевал поднимались при полном молчании в кабине. Если говорили, приходилось кричать, перекрывая рев мотора. Подъем на горную гряду долгий и тягучий.

В кабине ЗИЛа нас трое, в ногах теснится лайка Соболь. Шофер Толя Табаков на слово скупой. Колька Кукса заикается, не говорлив. На зимнике в долине рассказывал друзьям о Чукотке, откуда недавно вернулся. От мотора в кабине не так шумно было. Теперь, когда ползли по крутым серпантинам к седловине горного Ольчанского перевала, все напряженно молчали.

Вспомнилась недавняя жизнь. Кажется, вчера еще работал на Мысе Шмидта. После Шмидтовской геологоразведочной экспедиции девять месяцев был фотокорреспондентом в газете «Заря Севера» в Хасынском районе. В декабре восемьдесят первого вернулся на Индигирку. Через пару лет, на свое тридцатилетие, сплавился по Индигирке в одиночку на трехместной байдарке до Белой Горы. Там Индигирское речное пароходство. На сухогрузе «Сибирский» добрался до поселка Черский. До «бара» Индигирки взял меня поваром капитан Нефедов на свой изыскательский катерок «Сайгак». В первых числах октября вернулся вертолетом в Мому, откуда рейсовые Ан-2 постоянно летают в Усть-Неру. Жизнь, казалось, происходила не со мной. «Ромка» остался на Агане в 1972 году.

Рейсовыми автобусами в начале февраля 1973-го добрался я из Хасына в Усть-Неру. Автостанция промерзлая, ночевать негде. Поехал в аэропорт, спал на столе, накрывшись новой цигейковой шубой, которую купил за 90 рублей в Универмаге в поселке Палатка. Расчет в Хасынской экспедиции получил царский — 800 рублей. Этих денег хватило слетать в Томск, моя группа защитила дипломы, проводил друзей, свой вопрос с дипломированием перенес на декабрь 1973 года. Все получилось. И диплом защитил, и свадьбу сыграл с Натальей 3 января 1974-го. В армию ушел 4 мая 1974 года. В мае 1976-го вернулся со службы к жене и маленькой дочери в Усть-Неру. Жизнь налаживалась. Работал в экспедиции геофизиком, рыбачил, охотился.

Но случилось то, что случилось: «заболел писательством». Запил, потерял работу и семью. Уехал в Палатку к другу. Оттуда улетел самолетом на Мыс Шмидта работать в экспедицию. Завершив круг, вернулся в Усть-Неру к семье, теперь работаю мастером лесозаготовок в СМУ ВИГРЭ на лесопункте в устье реки Кеонтия под Оймяконом. «Болезнь» моя писательская прогрессировала, первый рассказ «Санька — добрая душа» опубликовал журнал «Дальний Восток» в № 4. И теперь я напряженно готовился поступить на заочное отделение в Литературный институт имени А. М. Горького. По этой причине и спрятался в тайгу.

Жарит спину «радикулит» в ЗИЛ-130. «Радикулитом» зовут северные шоферы радиатор, закрепленный внутри к задней стенке кабины, радиатор соединен шлангами с водяным отоплением, которое зимой заполнено антифризом. Кипит антифриз при такой натуге мотора. Десять кубометров сырой лиственницы на прицепе.

За кабиной стальной щит — колымбак на четыреста литров бензина. Он защищает от наезда бревен. Не дает смять кабину при перевороте машины. Спасает шоферов от верной гибели. В колымском лесовозе бортов нет, лесовозные стойки из стального швеллера. Ломаются стальные стойки спичками от оймяконских морозов. Выезжали из лесной командировки ночью. Столбик на градуснике показывал минус пятьдесят. Морозы в конце декабря придавили, все зверье попряталось.

Из Усть-Неры до устья реки Кеонтий в оба конца четыреста верст по зимнику. На лесопункте заправки нет. Солярка только для бульдозера. Бензин для бензопил, масло для трактора хранятся в бочках. Лесовозы заправляются в Усть-Нере. Пачка талонов, перетянутых резинкой, случайно бросилась в глаза, когда шофер потянулся к бардачку и нашарил там китайский фонарик.

Лесовоз с ревом медленно заползал на Ольчанский перевал. Тягун к перевалу завершается крутым лобком. И, казалось, мороженые склизкие бревна дельфинами нырнут с воза. Цепи на стойках держали бревна. Подъем скользкий от шлифовки машинами. Бог миловал, присыпан взгорок дорожниками дробленой гравийной крошкой. Облегченно вздохнули, когда в свете фар высветились заснеженные склоны перевала, а между ними пологая седловина с тесным пятаком для стоянки машин.

Открылся восточный обвод звездного неба за далекой долиной реки Индигирки. На северо-западе за Ольчаном полыхало северное сияние. Там богатый золотодобывающий прииск «Октябрьский». На Ольчанском перевале светло от северного сияния, как при высокой ясной луне. ЗИЛ остановился, мы выбрались из машины.

За перевалом лежал «тещин язык», за которым под крутыми склонами сопок виделась черная дорожная лента подковой. Взору открылось верховье глубокого ущелья, на дне которого работал старательский участок, едва различимый мерцающими огоньками в поселке. Теснится ольчанское ущелье в долину Индигирки на восемнадцать верст. Лишь на выходе из гор резко расширяется.

По левому склону ольчанского ущелья, извиваясь, чернеет автотрасса с перевала. Белые снега на сопках с голубым отливом. Белизна кругом, глазу зацепиться не за что, кроме черной дороги. Черная она от угольной крошки. Осыпается уголь за борта углевозов на крутизне. От перевала до «тещиного языка» дорога падает круто метров двести. За прижимом, минуя подкову, она устремляется прямой лентой и летит стрелой наклонно до Индигирки.

Машины при спуске с Ольчанского перевала упираются, шоферы тормозят на пониженных скоростях. Вся жизнь в тормозах. Случается, и обрывает тормозные шланги.

Возвращаются с приисков машины налегке. Когда идут с грузом на Ольчанский перевал, проклинают шоферы себя. Материть колымские перевалы не принято. «Бабай» гор накажет. От Ольчанского перевала горы тянутся цепью вдоль долины Индигирки и падают на восток отрогами. Глухие распадки в лесах к пойме матушки Индигирки становятся пологими. Пойма в густых лесах, в снегах. Красотища! И дышится непомерным счастьем в этой горной сказке под мерцающей голубизной при северном сиянии. И ощущаешь обновление жизни. Наполняешься любовью к ночному колымскому миру под высоким небом в ярких звездах. Страна Мамонтея! Оймяконский район — Крайний Север Якутии. Золотодобывающий горнопромышленный район. Оймякон — Полюс холода.

Подъем на Ольчанский перевал протяженный по западным склонам горной гряды. Устали мужики от нервного напряжения. Дорога узкая, в распадках тесные разъезды, встречному не разминуться. Приходится прижиматься в карманах распадков, пережидая идущую снизу машину. На перевале шалеешь от вида земных красот. Не думается, что ждет за перевалом. За пятаком на перевале пугающая крутизна в ущелье, дорога проваливается, как в преисподнюю, — дух захватывает.

Положено постоять на главных колымских перевалах. Убедиться в исправности машины, осмотреть сцепку, размять затекшие ноги.

Завершается трудовой год, пора закрывать наряды. С последним лесовозом я выбираюсь из тайги, везу наряды для бухгалтерии, работают вальщики в лесу сдельно.

От пятака с Ольчанского перевала на запад скатывается прямая дорога на прииск «Октябрьский». От пятака наверху перевала три дороги — на три стороны света. Одна из них наша. И вспоминается сказка, в которой на развилке трех дорог лежит большой камень. На нем скрижалями по граниту выбито: «Прямо пойдешь…»

Дальнейший наш путь лежит на восток. Налево дорога в долину реки Ольчана. Направо — горы до небес тянутся грядой вдоль долины Индигирки. За спиной — пройденный путь: прииски «Маршальский» и «Угловой». Ольчанский перевал самый высокий и опасный на Индигирке. Но есть и круче его в стране Мамонтея. Из них самый обрывистый и заоблачный перевал Кулинский за Усть-Омчугом.

В 1982-м я возвращался на Индигирку к семье после двух лет разлуки. Уволился из редакции, ждал на Новой Палатке возле «Реалбазы» оказию на Усть-Неру. За комбикормом приезжали машины с Индигирки. С собакой в автобусе не поедешь за тысячу километров. Соболюху я принес молочным щенком, вырастил его и полюбил. Не согласился отдать лайку местным охотникам.

Наконец пришел с Индигирки дизельный Урал за комбикормом. Парень согласился взять меня с собакой.

— Веселее ехать будет. Сам собак люблю, — развеял он мои опасения.

Вещей у меня немного, и мы разложили их между мешками с комбикормом, чтобы не растерять в дороге.

Однажды я мотался в Усть-Омчуг от редакции, там наслушался о Кулинском перевале. «Страшнее нет на свете».

Расстояние до Сусумана через этот перевал от Новой Палатки на двести верст короче. Если ехать по тенькинской трассе, а за Усть-Омчугом перепрыгнуть Кулинский перевал.

И взбрело мне в голову сказать об этом водителю. Парень загорелся:

— Рискнем! Мне самому интересно по этой трассе пройти до Сусумана.

Двадцать четыре года парню. После армии работает за рулем в Усть-Нерской автобазе третий год. Видом на цыгана смахивает. Зовут Михой. Так представился при знакомстве.

Миха потрепал собаке уши, после чего нажал кнопку на магнитоле: из колонок по углам кабины заревело «Любэ».

— С Богом, — включил передачу шофер.

И мы поехали. В декабре это было.

Кабина свободная. Соболюха не теснился, лежал под торпедой, положив голову на лапы. Мне просторно ехать рядом с шофером. Дремать можно.

Перевал описывать не берусь. Страх высоты меня преследует с детства. Кулинский перевал мы одолевали метр за метром, пробивая сугробы, бороздя кабиной облака. Неделю мела поземка, и бульдозер не чистил перевал. Вниз смотреть было некогда, дно бездонного ущелья виделось будто из самолета. Миха оказался опытным шофером и серьезным человеком, хотя с виду рубаха-парень. Пробились через Кулинский перевал. Спуск оказался еще сложнее и круче, чем подъем.

— С батей с детства по зимникам катаюсь, — пояснил свое бесстрашие, машину Миха вел уверенно. — Кормилицу надо любить, смотреть за машиной, тогда и перевалы не страшны, — рассуждал он.

— А кровь все же играла, — признался мне позже.

В августе довелось мне съездить от газеты с Хасынской рыбинспекцией в рейд на реку Армань. Идет массовый ход кеты и горбуши на нерест из Охотского моря. Написал о задержанных магаданских браконьерах. Готовился к возвращению на Индигирку, загодя съездил в поселок Стекольный к рыбинспекторам: мужики дали два мешка соленой кеты.

В Усть-Нере подвез меня прямо к дому. Понравился мне Миха Моринеско, отдал ему мешок кеты. На всю жизнь не запасешься, моей семье и мешка хватит. Ехали мы в декабрьские морозы. И только сумасшедший рискнет в такую пору сунуться на Кулу: снега на перевале много, едва пробились на дизельном вездеходе Урал. Мы и были сумасшедшими. Страху натерпелись.

— Как ты работаешь геофизиком в горах, — дивилась первое время Наталья моему страху высоты.

— Так и работаю, стиснув зубы, — сознался жене.

Однажды Наталья выводила меня с альпийских лугов, куда я залетел, охотясь за козами. На скалах присел отдохнуть. Козы ушли, до них на выстрел ружья не добрался. Остыл от напряженного подъема, огляделся и панически испугался высоты. Она ждала в долине и наблюдала в бинокль. Поняла все. О моей болезни знала. Забралась ко мне на крутизну и за руку свела по крутому склону. У супруги два прыжка с парашютом. Училась в техникуме в Старом Осколе и ходила в парашютный клуб. Я в студенческие годы занимался спелеологией. Ездил с группой студентов из Томского госуниверситета в пещеры Горной Шории в Кемеровскую область. В Красноярском крае посетили во время зимних каникул пещеры «Баджейку» и «Торгашинку».

С годами страх пропал. И теперь, вспоминая перевал на Кулу, Ольчанский меня не пугал. Страшен крутой прогон метров двести, почти отвесным кажется сверху, прямой до первой петли на подкову. «Американской горкой» висит дорога.