Подарил чистокровного щенка от русско-европейской лайки друг юности Юрка Ламеко. Работал я в редакции. У меня была комната в рабочем бараке на Новой Палатке, ожидалась однокомнатная квартира. Редактору Шалимову в районной газете работать неинтересно. Опостылело нянчиться с запойными сотрудниками редакции. Годы подошли зрелые. Умный мужик, это чувствовалось. Ждал назначения в областную газету. Однажды он пришел поздним вечером в редакцию. Возвращался от поэта Анатолия Пчелкина.

— Ты, старик, по ночам не спишь? Узнаю себя в тебе молодом. А я вот талант променял на чашку жирных щей.

Со временем Шалимов дал прочитать две тоненькие брошюры художественных очерков, написанные им в молодые годы. Писательский талант прямо дышал из текстов. Но молодая жена — редкая красавица! Главврач поселковой больницы. И стала жена той «чашкой жирных щей», на которую он променял свой талант. Годом позже после моего отъезда Шалимов уйдет работать в областную газету редактором, но скоропостижно умрет от инфаркта, так и не дожив до пенсии. Добра Юрий Борисович людям сделал много. Кто не изведал своего горя, чужого никогда не поймет. Естественно, когда Шалимов заглянул в мои воспаленные от бессонницы голубые глаза, он все понял при первой встрече. Себя во мне узнал. На работу фотокором принял без испытательного срока. И первый урок преподал доходчиво и поучительно.

Выслушал меня, когда принимал в редакторском кабинете в редакции.

— Хорошо, возьму геолога работать в редакцию. Много из вашей братии писателей вышло. Олега Куваева «Территорию» читал? Великая вещь. Учись у Бориса Васильева, «Не стреляйте белых лебедей» прочитай обязательно.

Помолчал.

Газета без фотоснимков страдает. Пойдешь на стройку, сфотографируешь передовую бригаду плотников-бетощиков, напишешь текст, — дал задание Юрий Борисович Шалимов.

— На какую стройку? — не понял я.

— Поселок Палатка небольшой. Строится общежитие горного комбината под сопкой, — подсказал редактор.

— Кто мне поверит, что я из редакции? Удостоверение давайте, — сообразил я, что в поселке журналистов местной газеты люди знают в лицо. А я человек новый.

— Удостоверение? — спрятал Шалимов усмешку. — Фотография есть?

Карточка годичной давности имелась, фотографировался при трудоустройстве в Шмидтовскую экспедицию. Заявление мое на работу Шалимов еще не завизировал, лежало на стопочке писчей бумаги.

— Фотографию давай, — поднялся он к сейфу. Хоть и рослый, крупный в кости, но худой, изможденный заботами человек. — Фотографию приклей, пиши сам, у меня почерк неважный, — подал он новые красные корочки. Нашелся и клеящий карандаш. Шалимов поставил печать. — Трудись на благо родины. Да, чуть не забыл, ключи от фотолаборатории возьмешь у директора типографии на Новой Палатке. Там тебе все объяснят.

Поселок разделен мелкобродной речкой Хасын, правобережная часть и звалась Новой Палаткой с выходом на тенькинскую трассу.

С удостоверением в кармане и с фотоаппаратом «Зенит» на груди принят был я на стройке как старый знакомый. Сфотографировал мужиков, с записной книжкой поработал, быстро орудуя ручкой, дивясь про себя, когда только успел научиться.

Фотолабораторию привести в рабочий порядок и того проще оказалось: проявители, закрепители, фиксажи в ящиках. Целый рулон тонкозернистой фотобумаги. В третьем классе учился, когда отец купил мне фотоаппарат. Любительские снимки с тех лет делал качественные. Фото для газеты требуют сюжетности и контрастности.

Шалимов перебрал десяток снимков, принесенных мною со стройки.

— Этот, пожалуй, пойдет в номер. Иди в кабинет секретаря, там сейчас никого нет, пишущая машинка не занята. Печатать умеешь? Вот и сделай зарисовочку о людях на фотографии.

Рассказы свои я писал ручкой. Печатал на машинке уже сносно. Двести строк намахал на «Башкирии» быстро. Вернулся в кабинет редактора. Он углубился в чтение.

— Мн-да, — отложил он листы, задумался, посматривая изредка на меня. — Молодец. Не ожидал от тебя такой прыти, — что-то прикидывал он. — А теперь становись у меня за спиной, будем учиться редактировать тексты.

Крупный и развалистый в плечах, в редакторском кресле он сидел высоко и загораживал мои листочки. Но сказано было стать за спиной. Позже понял, с какой целью этот урок: он испытывал мою «авторскую гордыню». Я стоял на цыпочках почти бездыханно, наблюдая за кончиком его золотого пера. Все до единого предложения мой первый редактор набело переписал. Жаром пылало лицо, но ни слова не возразил против редакторской правки.

— Фотограф из тебя не выйдет, а писатель со временем добрый получится. Стиль у тебя свой. А стиль — это человек. Видно по твоему словарному запасу. Трудно добрякам жить. А ты, смотрю, добряк, — вздохнул Юрий Борисович. — Одна польза от тебя: со временем хорошим словом помянешь меня. Держи заявление, иди в отдел писем. Галина Казимирова у нас по совместительству и отдел кадров. Она сделает запрос в экспедицию на Мыс Шмидта, чтобы тебе перевод дали на работу в редакцию.

Стас Казимиров с супругой работал в газете. Оба рослые, молодость прожигали на плавбазах в Охотском море. Начитанные и пьющие люди. После отъезда с Индигирки я второй год не притрагивался к алкоголю. В редакцию пришел работать «непьющим человеком».

— Это хорошо, — одобрил Шалимов. — Казимировы третий день гуляют. Муравьенко, завотделом экономики, не просыхает. Ничего не могу с ними поделать, пишут нормально.

Саша Муравьенко — выпускник Литературного института, мой ровесник. От него я впервые узнал, что Карл Маркс был «яврей». Так он и выразился. Я, прожив тридцать один год, даже не подозревал, что есть такая нация. Чему Саша несказанно подивился.

Вся редакция окликала его Муром. Ходил он всегда с наклоном, выгнув шею, как сердитый гусак. Утром Муравьенко выпивал стакан вермута, после чего расслаблялся, добрел, садился в своем кабинете на жесткий стул и начинал строчить о проблемах экономики области и района. Болтался Мур бессовестным образом на всех предприятиях района, поэтому положение дел хорошо знал.

Одевался Саша неопрятно, в бане не мылся неделями. Жил в общежитии Карамкенского горного комбината. Из женщин выбирал только «Веру Ивановну». Так окрестил народ вино «Вермут», которого в магазинах хоть залейся. Муру знакомы, казалось, все жители Палатки. Никто его рублем и стаканом не обходил. Народ в общежитии при больших деньгах. Спился Муравьенко на моих глазах за три месяца. Шалимов определил его лечиться в ЛТП под Магаданом. Больше Мура не встречал.

Я полюбил журналистов редакции всей душой и умилялся их стойкости. Стас Казимиров на пару с женой после получки стабильно по три дня в редакции не появлялись. Убедившись в моем искреннем желании работать, Шалимов перевел Галину Казимирову из отдела писем и поставил на эту должность меня.

Казимирова он намеревался уволить, но закон не позволял. Состоит на учете, болен туберкулезом, каждый год уезжает на месяц в Дебин на лечебную профилактику. Стас меня и надоумил забрать Наталью из Якутии, оформить лечиться на Дебине. В июне Стас закутил крепко. Выбора не было, пришлось его мне тайно отправлять в Дебин, пока Шалимов не уволил. В ночной сусуманский автобус до Дебина я посадил Стаса. Деньги дал водителю, чтобы Казимиров не сошел в Карамкене. Журналисты в районе люди известные. В почете у простого народа. Стаса знали хорошо и на шахте, и в Палаткинской автобазе. Каждый рад услужить.

Шалимов рассердился:

— Может, и редактором за меня сядешь? Некому работать. Казимиров на ставке корреспондента. На его место человека не возьмешь. От Галины Казимировой толку нет, работать не хочет. Один Смоленский за всех пишет.

Юра Смоленский был заместителем редактора. Мягкий характером, тихий голосом безропотный трудоголик. Трезвый человек, кормилец большого семейства. Он целыми днями не выходил из своего кабинета. Прикипал к стулу за столом. И мы его видели только в обеденный перерыв. Утром Смоленский приходил раньше нас, садился и начинал работать. Часто он делал работу за ответственного секретаря, макетировал газету, вычитывал. Дежурил выпускающим номера. Меня дежурным номера не поставишь, плохо знаю русский язык. Пишу интуитивно, но с массой ошибок. Юра практически на своем горбу держал всю газету. В глазах Смоленского все мы были «пьющим детским садом». Но он никого не трогал, не воспитывал, терпел нас без высокомерия. За это его уважали.

Шалимов мог вспылить, но был отходчивым и незлопамятным.

— Уболтал ты меня, старик, с этими Казимировыми, — остыл он от гнева, когда узнал, что я отправил Стаса в Дебин. — Добрее Папы римского хочешь быть. Иди работай. Пора тебе ехать в совхоз. Куриных пупков на редакцию привезешь. Нашу газету там ценят.

В редакцию поступило письмо из совхоза «Талая» о бесчинствах главного инженера. Рабочие просили приехать корреспондента, искали правды.

— Вот и разберись. Ты же у нас за письма трудящихся отвечаешь.

Работу в газете я полюбил. Мотался в командировки в оленеводческие бригады к орочам. После проверки жалобы на главного инженера совхоза «Талая», факты подтвердились. Я написал едкий фельетон. И главного инженера совхоза сняли с должности. Редакционный УАЗик я отпустил, пока встречался с птичницами в цехах. Шофера Мишу в совхозе хорошо знали. Мешок мяса на заднее сиденье УАЗика поставили, как это делалось всегда. Я сгрузил мешок перед крыльцом конторы без объяснений.

Миша надулся:

— В редакции мясо ждут.

— Растешь, брат, — посмеивался Юрий Борисович. — Главного инженера снял своим фельетоном с должности.

Меня этот «рост» не радовал. Понимал, на какую дорогу выводит меня редактор. И упорно сочинял ночами свои рассказы, оставаясь до утра в редакции.

Печатать рассказы в газете Шалимов отказывался.

— Я газету не для тебя держу. Народ в ней должен выступать. Чем ты недоволен? Вон сколько писем с твоей подачи публикуется. Твои фотоснимки передовиков производства, зарисовки о них. Человек уедет с Колымы, увезет с собой нашу газету, где его фотография и добрые слова. Память! Перед внуками будет гордиться. Нет, старик, делаем мы с тобой святое дело. А рассказы… Будет у тебя книга со временем, и не одна. Может, и в Союз писателей примут. Союз журналистов — тоже солидно.

— Гляди, какие красивые корочки, — однажды вынул Шалимов из сейфа удостоверение члена Союза журналистов. — Это, старик, ключ к любым дверям, власть. Трудись — года не пройдет, примем тебя в Союз журналистов.

Перевод на работу мне Шмидтовская экспедиция не дала: уехал с Мыса Шмидта в Магадан на обследование в областную больницу, а не работать в редакцию. Уволили по тридцать третьей статье. Трудовая книжка пришла почтой со статьей, на основании которой терялись все десять северных надбавок. Жизнь предстояла голодная.

— Станешь писателем, эту статью, с которой тебя приняли на работу в редакцию, как медаль за боевые заслуги будешь вспоминать, — засмеялся чем-то довольный Шалимов. — Так и думал, не даст она перевод тебе. Знаю я Наталью Хабарову. Помнит и она меня: пересекались дороги. Досталось ей однажды в областной газете от меня. Злая на весь мир. Работай, старик. Парень ты сметливый. С голоду не помрешь, поможем от профсоюза.

Не прошло и недели, как Шалимов добыл для меня отдельную комнату в рабочем общежитии Карамкенского ГОКа. До этого ночевал в кухне в квартире друга юности Юрия Ломеко. Юрка — томский сибиряк, охотник. На Охотском побережье много норки и выдры. Добывал Юрка каждую осень и соболей в районе Кулы на границе с дальневосточной тайгой. Жил промыслом, имел снегоход «Буран» в своих охотничьих угодьях. Его лайка Мойра ощенилась в июне. Юрка подарил мне щенка, которого за черный мех и назвал Собольком. Освободилась комната в бараке на Новой Палатке. Жил в ней Муравьенко. Шалимов уволил Мура, устроил лечиться. Комнату эту выделил мне профсоюз редакции.

Редактор узнал, что голодный фотокор взялся морить голодом еще и щенка. Благо, что жил я в рабочем бараке, где обитал добрый и веселый народ. И как в воду глядел Шалимов: не дали люди пропасть нам с Соболем. Профсоюз газетно-типографский подкармливал. Душевный все же колымский люд.