Из тундры на Мыс Шмидта геофизики вернулись в ноябре. Разъезжались в мае. Полгода на полярной орбите. В продуваемых палатках. Озвереешь от такой цивилизации.

Володя жил с Валей. Справлять свадьбу они намерились в Новогоднюю ночь. Примета счастливая. Перебрался я в пустующую комнату рядом с Красным уголком.

Новостей много. Эрика ездила в отпуск. Привезла сына в Арктику.

В экспедиции проблема с жильем. Северный завоз от навигации до навигации. Стройки нет.

Благоустроенный дом — наследство от полковников «Дальстроя». Управление добротное, в два этажа. Тоже гулаговское. Глядится оно окнами в океан. И чудятся пароходы. Черный дым из труб ледокола прогибается коромыслом ко льдам. Угольный дым в зверином дыхании океана.

Ледокол на рейде. Людей черными колоннами гонят из трюмов на лед. На верную погибель. От берегов Ледовитого океана не убежишь. «Отсюда, возврата уж нет…»

Время похоже на вечную мерзлоту. Вобрало в себя это время события и судьбы тысяч и тысяч людей. Сковало холодным льдом мрачные тайны Гулага. Хранит. Помнит.

Крепкие и черные от времени, в прошлом бараки зеков, хуторами гнездятся они по каменному мысу, упертому в Ледовитый океан. Живут вольные люди, геологи, оленеводы в чукотском поселке Рыркайпий.

Рядом современность. Полярная атомная электростанция «Восток» на плаву в заливе мыса. К скалистому побережью принайтована станция накрепко. Вся потребляемая электроэнергия от атомной станции. «Восток» — электрическое сердце Арктики. Дизельные электростанции у пограничников аварийные.

Мыс пятится медведем от океана в тундру. На холке загривка этого медведя высится «Орбита».

Панельные дома у военных. Служат пограничники автономно от гражданского населения, за бетонным забором. Спальный городок открыт. Пятиэтажки военных имеются и вдоль берега океана, и вглубь тундры к аэропорту. Военные объекты закрыты. Госпиталь помогает барачной больничке. В торжества на плацу погранотряда собираются все жители Мыса Шмидта. Почта, телеграф и немногочисленная милиция теснятся в бараках «Дальстроя».

Эрика в бараке общежития временно с сыном. В полковничьем доме освободилась однокомнатная квартира. Выделили ее Эрике. Текучка кадров. Руководство справедливо решило: геологов много, ездят туда-сюда. А старший экономист — редкость.

В общежитии Эрику не видно. Красит полученную квартиру в доме напротив. Ромка, вернувшись из детского сада, без надзора болтается по комнатам буровиков.

В Красном уголке цветной телевизор и ряд жестких стульев. Холодный, хоть волков морозь, он пустовал. Пурга за пургой в тундре. Они хоть и теплые эти «южаки», но из комнат все тепло выбивают.

Мыться негде, кроме тесного умывальника. Общественный туалет сооружен пристройкой над выгребной ямой. Пресная вода для поселка хранится в копанях внутри скалистого мыса. Копани выдолблены в скале зеками при «Дальстрое». Возят пресную воду из тундры.

Спирт на Мыс Шмидта доставлялся в бочках и танкерах на ледоколах. И был этот спирт на вкус горькой резиной от шлангов при перекачке. Местный заводик этот спирт разливал в стеклотару. В овощах, продуктах и японских вещах недостатка нет. Зарплата с полярной надбавкой увесистой пачкой в руке ощущается. «Дом в деревне купить хватит. Машину. На отпуск останется». Жить можно. Когда ты молод, любишь жизнь, профессию и женщин. Деньги в Арктике не в цене. Тратить их негде. В экспедиции одни спецы. Народ калиброванный, отборный. Поэты по жизни.

В полярном общежитии одиночке смерть. И вечерком после офицерской столовой в погранотряде, где кормили и гражданских лиц, стал посиживать я в Красном уголке у телевизора.

В общаге мужские спарринги по профессиям и специальностям. «Однокорытничали» питерцы и москвичи. Я жил «одиноким волком». Замкнутым и мало кому понятным человеком. Ни с кем не застольничал, не пил.

Потрясение открытием в себе писателя на Иньяли. И тем, что случилось после, даже год спустя не зарубцевалось. Страдал и по другой причине. В мае работал далеко от побережья. Радиосвязью сообщили, в Якутии родилась дочь. Второй ребенок в семье.

Коллеги недоумевали:

— Дети рождаются, а ты здесь! Как так?

— Так и получается…

Не стал каяться. Истинная причина известна Эрике. И верил, провидение предопределило Эрику в судьбе. Эту женщину полгода держал под сердцем. Любил жену. Для Эрики второго сердца не имелось. Вспоминались ее глаза, легкое дыхание. Рождалась в крови нежность — истинное чувство. Любовь — временной обман. Иллюзия осмысленного текущего времени необходима человеку. И я жил иллюзиями, поскольку настоящее разрушилось на Индигирке.

Страдал и ясно понимал, что возвращаться на Индигирку время наступит.

Написал короткий рассказ о собаке. Назвал «Степкой». Брал щенка у чукчей в стойбище. За полгода Степан вымахал. Ездовая лайка размером и мастью с белого медвежонка. В общаге держать не позволят. Вернул пса чукче Омрыяту.

На привязи Степан хрипел пропитым мужиковатым голосом. Грыз веревку. Не верилось псу, что за верное собачье сердце его бросает друг. Страдал и я.

Опубликовал рассказ в газете «Огни Арктики». И перестал коситься народ. Экспедиция — режимное предприятие. Не положено находиться на объекте ночью. Скрытничал с позволения военизированной охраны. Рассказ «Степка» покорил вахтеров.

Пишущую машинку негде купить. Пользовался отрядной «Башкирией». Эрика задерживалась на работе позже других. Ромка в садике до закрытия.

Она спускалась в кабинет геофизиков. Наваливалась плечом на косяк, облокачивалась на высокую спинку стула и неслышно вила кудельку локона пальчиками у щечки, прикусывая в забывчивости кончики волос. Я работал у темного окна. Полярная ночь. Под настольной лампой в глубине помещения. Верхний свет пригашен. Эрика держалась полумрака дверного проема.

Она спрашивала, когда украдкой заходила в кабинет:

— Можно, я посижу?

Эрика дежурила, будучи старшим специалистом. Дежурили все в целях пожарной безопасности Управления. Так заведено было в «Дальстрое».

— Можно, — соглашался.

Так и повелось. Черкаю текст повести. Пиджак на спинке стула. В светлой рубашке. Не подстригался полгода. В круге света настольной лампы только руки на рукописи. Лицо за кругом. Свет не слепит. Эрика вьет кудри и молчит. Она не мешала. Дополняла своим присутствием покой в душе. Страдания касались рукописи и событий, которые пробовал запечатлеть словом.

— Не получается, — отвечал на ее немой вопрос.

Что тянуло ко мне Эрику? Ведь не писательство же! Не выделялся. Пригласил на танец в столовой, когда отмечали 7 Ноября.

— Под дулом пистолета не пойду, — отказалась.

Рослая молодая женщина в темном вечернем платье. Каштановые волосы рассыпаны на плечи и грудь. Отказ не оскорбил, рассмешил. Дурачились геологи остроумно и весело. Пьяных не было. Много вальсировали. Я сторонился застолья, не терпел трепа выпивших мужиков о «бабах». Коллеги мои это себе позволяли.

Покинул столовую до окончания банкета. Ушел в Управление. Не пил. Сел за рукопись. Эрика сбежала от приставаний. Пришла в расстегнутой шубе в кабинет. Шапка песцовая в руках, локоны вольно лежат на черном вороте шубы. Роса на лице. Море за рейдом открытое ото льда, влажный воздух в морозец снежинками осыпается.

Хмельная. Хмель не раздражал, забавлял. Я ценил ее внимание к себе, дорожил им. Облачился в свою шубу. Вышли на воздух.

Морозно. В тундре тихо. Звезды высокие.

Проводил Эрику в общежитие на край поселка. Вернулся в Управление. К океану. Он живой. Дышит во льдах. Звериное это дыхание, мощный гул подземный до дрожи в мышцах ощущается.

Арктика. Пили все. Однако прозу с хмельной головой не родишь. Безмерна цена сделанному выбору. Брошена любовь. На карту поставлена жизнь. Осознал, с геофизикой придется прощаться. Тянуло работать в газету. Вольная жизнь журналистов «Огней Арктики», их широта знаний и возможность проникнуть хоть на остров Врангеля поражали. Загадочной жизнью манила газета.

В «Огнях Арктики» работал Илья Логинов. Известный русский поэт. С первой минуты знакомства принял как брата. Прочитал рассказ, с ходу подготовил для печати.

— Зрелая мужская судьба, — составил он гороскоп. — Все в тебе есть. Со временем напишутся и книги.

— Необходимо гуманитарное образование. Занятие литературой — дело неблагодарное. Геологию придется бросить.

— И всю жизнь читать Пушкина. Изучать русскую классику.

Илья окончил Литературный институт.

— Газета — школа, — считал он. И прав был.

Не слишком ли много потерь? Судьба вела, не спрашивая угодливо.

По-мужски жалел Индигирку. Жалел глупую бабу, которая успела оформить развод. Близко ни с кем не сошелся. В Арктике мужская дружба так же ревнива, как и бабья. Видно это навскидку. В Заполярье едут из институтов, группируясь, редко одиночкой. На Мысе Шмидта — москвичи и питерские. Сибиряк — феномен. Нет томичей и иркутян. Романтизма в Нарыме и забайкальской тайге хватает.

Сибиряк — лесной человек. Пологость тундры его угнетает, подберезовики выше полярной березки. Лес большой должен быть. Тогда душе хорошо, и грибам можно укрыться. Где грибу в тундре от оленя спрятаться? Питерцы и москвичи — дети асфальта. Сибиряка им не понять.

Рабочий люд в Заполярье — донецкие сезонники. И ты третий лишний без земляков.

После армии я поступил на заочное отделение факультета разведочной геофизики Иркутского политехнического института. Учился на третьем курсе. Рабочей практикой овладел. Но теоретически слабо был подкован. Стремился учиться. Нравилась профессия. Под Северным сиянием на Иньяли вся любовь к геофизике перегорела.

На Мысе Шмидта жил другой человек. С пеплом прежней любви к профессии. В пепле дней прожитой жизни. По-прежнему бескорыстный. Славка-техник выклянчил сохатиные торбаза. Купил их дорого у охотников в Оймяконе. Подарил. Славка о таких торбазах мечтал. Мечты должны исполняться.

Из тундры привез оленью поддевку. Чукчи исстари живут на реке Кувейте. Геофизики там работали. Частенько в стойбище наведывался, изучал быт, записывал обычаи. В друзья попал случайно.

— Дрожжей нет. Выпивки нет, — жаловался старик Омрыят, угощая чаем и вареной олениной.

«Томатная паста» у пастухов в избытке. В Чаунской тундре геофизики обходились без дрожжей. Двухведерная стеклянная бутыль хорошо подходит для такой нужды. На пять кило пасты — десять сахара. Пара суток в теплом тракторе — и брага готова!

Бутыль в отряде имелась. Поставил бражку для старика Омрыята. Принес в стойбище десять литров в канистре. Омрыят выпил кружку.

— Какомей! — одобрил. — Научи нас.

На праздник «Молодого олененка» в сентябре Омрыят изловил молодого олешку из стада. Подарил. Мясо оленя чукчи привезли в отряд. Из шкуры жена старика пошила оленью поддевку в подарок. И теперь эта поддевка грела и спасала от леденящей кровь холодной комнаты.

Общагу возненавидел, не желал в ней поселяться. Не писалось, не читалось. Хоть волком вой. В собачьих унтах ноги стынут. Ледяной «каток» от половой тряпки! Расшибешься ненароком.

«Божатко» упорно уводил в Управление на берег океана. Там ночами все и вершилось. Под вой пурги в уютном кабинете. Тосковал продолжительные дни, не повстречав Эрику. Ровной вечерней зарей освещала душу любовь к Наталье.

Часто навещать вечерний кабинет Эрика стеснялась. В рабочее время однажды поднялся на второй этаж. Она изучала в коридоре Доску приказов. Не поставлена дежурить.

«Ждала?»

— Случилось что? — быстро и тихо спросила.

— Нет, — жаром обдало уши. — Ромки не стало видно в уголке.

— В круглосуточном детском саду. Ремонт надо закончить. Смотреть за ним некогда.

Слышал легкое дыхание. Нежность горячила кровь.

Она видела, ценила. Пережила крах семейной жизни, первую любовь к мужчине.

Люди из Управления обедали в столовой «Военторга». Стал замечать нервозность Эрики, когда она присматривалась к офицерской жене, которая за буфетной стойкой работала. Женщина слушала стихи интимно. Читал ей. От доброго слова она тянулась и дышала порывисто. В присутствии Эрики сторонился буфетной стойки. Иных стихов там от меня желали.

Читать стихи Эрике и в голову не приходило. Смущался леди Лейбрандт.

Ужин в пятницу завершил рабочую неделю. Из столовой вышли вместе.

— Не возражаешь, если за Ромкой провожу?

— Не возражаю.

Дыхание океана напомнило, в каких мы широтах. От Управления шагать до детского сада в Погрангородок. Улица одна по изгибу мыса. Тундра уже в глубоких снегах.

По меридиану на восток — Мыс Дежнева! По нему проходит Полярный круг. Там алой зарей трепетало Полярное сияние. Там очеретом заканчивается родная страна. Роднее нет. Дальше бежать некуда.

— Лучше я одна зайду, — смутилась Эрика от моего желания подняться по крутым ступенькам детского сада.

— Хорошо.

Одета она в добротную дубленку. Осанистый голубой песец на шапке и вороте. Седые торбаза с бисерным орнаментом на голяшках. Залюбовался, пока она поднималась на верхнее крыльцо до дверей подъезда.

И тень сомнения от мысли, что могу исчезнуть из ее жизни, запечатлелась в лице и взгляде, когда она обернулась.

Ромке я не чужой. Мальчишке в общежитии приткнуться не к кому. Нет ребятишек. И без Ромки мне не жить. Первое время он вредничал, заслоняя экран телевизора. Дразнился в Красном уголке, язык показывая. Я посмеивался да покуривал. Сизый дымок в сыром холодном воздухе густел. Не комната, а табачная душегубка. Дверей навесных нет. И сизая полость дыма уплывала в дверной проем в коридор. Ромка нырял под полость дыма, отдыхивался.

— Ага, ты нарочно, — догадался он, заметив, что вновь прикуриваю цельную сигарету. — Нарочно выкуриваешь меня? — подскакивая, стал заглядывать в глаза.

— Нарочно, — согласился. — Ты ведь тоже из вредности не даешь смотреть кино. Заслоняешь экран.

Перестал вредничать. В моей комнате варили чай, смыкали сгущенку из баночных дырок, пробитых ножом. И, сглатывая смешки, хихикали над своим телячьим сопением и чмоканьем.

Однажды Ромка поздно у меня задержался. Пурга в тундре утихомирилась, и комната потеплела от электроплитки. Пили чай. И Ромка, открыв рот, слушал стихи. Читал ему Блока из томика. За дверью позвала Эрика.

— Ромка! Спать пора. В садик рано подниматься, — не пыталась она войти.

Я отложил книжку, поднялся, распахнул дверь. Пригласил. Ромка сидел уже на моем месте под настольной лампой. Рыжим затылком к нам, щекой на стол.

— Не пойду. Не хочу…

— Может, ты здесь и жить останешься? — вспылила Эрика.

— И останусь! И буду здесь жить!

Эрика мягко, для острастки, потянула пальчиками его ухо.

Тут уж загородил дорогу я.

— Зря ты этак…

Она разжала пальцы. Стояли мы грудь в грудь, и я слышал учащенное дыхание.

— Защитник?

Ромка охватил меня за пояс со спины.

— Ну и живите…

Вышла.

— Обидели мать. Ступай домой. Поздно. Тебе игры, а у мамы работы много.

— Хорошо, — ответил Ромка. — Мать обижать не будем.

— Не станем, — подтвердил я.

Ромка послушно ушел. Не прошло и часа, постучалась в дверь Эрика.

Ночь на дворе. Спит общежитие.

Поверх ночной рубашки на ней теплый восточный халат.

— Не засыпает. Тебя требует. Приучил его к сказкам. Иди рассказывай.

Капли из худых кранов в умывальнике в пристройке гулко слышны в безлюдном коридоре общежития.

Эрика пропустила меня в комнату. Зашла следом, плотно поджав дверь. Сноровисто выкрутилась из халата. Осталась в ночнушке до пяток.

Ромка дрых без задних ног под своим одеялом, подкатившись под ковер к стенке. Я опустился в кресло, в круг света от ночной лампы.

Эрика юркнула под знакомое мне одеяло и открыто позвала взглядом. А во мне неожиданно открылось лето в Якутии. Понял, почему «Ромка не спит». Не желал этого.

Тихо, чтобы не будить мальчишку, начал рассказывать.