…Старое зимовье на полянке в лесу сохранилось. Топографическая карта тридцатилетней давности не обманывала.

Ушли мы с перевала вовремя. Гранитный массив утонул в сером мраке и хаосе. Над долиной туман. Светлая полость лишь до макушек деревьев. Плотно накрыл туман ватным одеялом. Не шевелилось, не перемещалось это одеяло. Будто поземка в полях зеркальным отражением виделась в снежном поле. Барометр на нуле.

Миновали гарь. Она просторная. Судя по карте, должен быть под горой и лабаз оленеводов. Пастбища Иньяли эвенские. Они придут сюда с водораздела на зимовку через пару недель. Район знакомый, как родной двор. Во много местах работал.

Белой костью на гари светлеет жердями сухостой. Лес жмется к руслу. Хвоя на ветвях желтая. Золоченой редкой городьбой стоит лес вдоль берега. В прогалины узнаются речные острова. Листва багряная на осинах. Видимость дальняя.

Пара лосей появилась из русла на берегу. Мелькают между стволов деревьев. За рогатым горбачом рысит безрогая лосиха. Передал бинокль Людмиле.

Не слышат звери нас. Расстояние. Стрелять не хотелось. У лося борода перестарка, рога уже по возрасту не сбрасывает. Лоси заметили нас, остановились. Природу не обманешь. И пропали из глаз под крутым берегом в островах осинника.

Лесная вырубка вывела к зимовью. Рублено оно из накатника без внутреннего потолка. Крыша из бревнышек шалашиком. Проживать в зимовье можно. Дверь подправить только. Накренилась углом, держится на резиновом ухе из транспортерной ленты. Печки в зимовье не видно. Жестяная разделка с дыркой для трубы на угловой крыше снаружи гвоздями приколочена.

Пока окончательно не стемнело, осмотрелись. За домиком десяток прогоревших печек. Рыжей трухой осыпаются жестяные трубы.

В зимовье забил на месте печки четыре смолистых кола. Вырубил топором цельный лист железа. Закрыл дно годной печки. Установил пригрубок на кольях, приладил хлипкие трубы. Без тепла не останемся. Нашлась и ржавая проволока. Обжал трубы, чтобы не рассыпались.

В безводной галечной протоке заторы сухого плавника. Людмила неотступно помогает. Перетащили сучья к зимовью.

Старый пенек в паре шагов от порога. Охотники полешки щелкали. Стеариновые свечи принесли с собой. Огарок в бинте — незаменимая растопка. Огонь занялся едко и лениво. Нагрелась печь, разговорилась.

Стол метровой длины, шириной три локтя. Крепко сработан. Охотничье зимовье на троих. Бревенчатая стена с боком печки тесно стоит рядом. Заслоном поставил ржавый лист жести. Не задымятся бревнышки от жара печки.

К порогу от печки свободно. Короткие нары вдоль стен. Земляной пол. Я и не заметил, когда Людмила наломала веник из кустарниковой березки, подмела старые окурки и мусор. Укрепила в консервной банке свечу на столе.

Свеча горела. Чайник закипал. Все лето без хлеба, на мучных лепешках. Все мы предусмотрели: и кастрюлю, и муку, и сахар, и соль, и кружки принесли.

Раскинул телескопическую антенну на высокое дерево. «Карат» сразу поймал базу. Голос чистый, будто в зимовье радист. Сообщил о замене стоянки и где нас искать вертолетом.

— Погода испортилась надолго. Вас заберут в последнюю очередь. Ближе всех к базе ваша стоянка. В тепле живете. В горах народ мерзнет. Дров нет.

Утешил. Жена улетела вертолетом с полевой базы в Райцентр.

Домой нескоро доберусь. Жить еще придется на базе в эвенском поселке Тебюляхе. Там Индигирка отсекает плато от гор подковой. Первопроходцы казаки окрестили это место «Государевой подковой». Русские зовут «шиверами». На подкове первые пороги.

Ниже Тебюляха Индигирка рубит гигантским мечом горный хребет Черского. Сотня километров порожистой воды в ущельях. От рева волн сердце заходится. Бурлящий ад.

«В свое тридцатилетие одолею пороги», — мечталось.

Прекрасные места. Редкой красоты вершины гор, высотные альпийские солнечные луга.

Работа сделана. Устал физически. Порадовался выезду из тайги. В шаге рыбная река. По островам скачут уже белые пухом зайцы. Семьями в намытых паводками песках обитают. В зарослях серебристой северной ивы.

Снег в долине отсутствует. Вершины дальних перевалов сахарные. Белые зайцы, как в тире. Снежными колобками светлеют, прижав уши, на черных сопревших листьях. Белыми пострелами мелькают по голому галечному руслу.

На островах кустарник охты. Ветки подгибаются от крупной темной ягоды. Желтый смородинный лист опал. Видом ягода охта — смородина, но растет гроздью, как дальневосточный дикий виноград. И привкус винограда. Индигирку открывали казаки. Они дивились этой ягоде: «Ох ты!»

— Ох ты! — изумилась Людмила. Кусты охты на островке вдоль бережка рядом с затором сухого плавника.

— Вот и собирай ягоду на островах. В гарь не лезь, там медведи.

Жирует на ягодниках медведь загодя перед лежкой. Голубишник на гари медведями обшвыркан. Ест ягоду не торопясь.

Раскрылит мишка свои генеральские меховые черные штаны, постоит на задних лапах, осмотрится. Потом торкнется задом в мягкий мох гари рядом с кустом, полным ягоды. Поерзает, устроится, урчит от удовольствия. Слюна течет. Расшиперит лапы — развалит мозолистые пятки. Поклонится ягоде. И балует себя. Ягодку на веточках длинными когтями к пасти подгребет, через клыки процеживает. А чего спешить? Хозяин тайги.

Умный зверь. От разбойного свиста человека горбушкой кувыркается. Не жалуется, когда выстрелом пугнешь. Скачет прыжками, как конь наметом.

Дальний обзор в долине между туманом над деревьями и галечным руслом. Светлые сумерки. Над гранитами мгла. В кромешности перевала от палатки шага не сделаешь. В долине воздух прохладен, чист. Земля остыла.

Ходили кругами рядом с зимовьем в речных островах. Дышалось ненасытно. Прощание с теплом в северных широтах всегда пронзительное. Запахи отсыревшей листвы остры до привкуса на губах. Черные и нагие осинники на островах виноваты своей наготой.

Особенная острота прощания рядом с северной рекой. Предвечный покой слышится в плеске. Вода из просторного русла к такому времени теснится в одной струе. Петляя мелкобродной речушкой, ушибается о каждый островок. Журчит водица мелководно на обледенелых гальках переката. Речные уловы глубоки до синевы, прозрачны до галечного дна. Хариус видит рыбака, не обманешь. Но человек такой зверь. Обманет и себя, и весь мир.

И остывает осень, осиротевшая горными гусями и болотной птицей. Холода надвигаются, как неминуемая старость.

Безлюдье на сотни верст. Жил бы, не умирая, тысячи лет…

Изрядно похолодало. Давление атмосферы поднялось. Пашню рыхлого тумана утянул гранитный массив. Слышен стал шум воды на перекатах. Жалко рушить торжественную тишину. Ружейные выстрелы пушкой долбят.

— Медведь теперь к зимовью не подойдет, — утешил Людмилу, которая жалела подстреленных зайцев.

— Варенья из охты, — решила она, — дочурке вашей наварю.

От зимовья далеко не уйдешь. На случай вертолета. Могут подобрать оказией. Людмилу, решил, отправлю воздухом. Ей собирать диплом, отчеты прошлогодние по участкам в спецхране. Допуск к секретным документам выдается Управлением. Жена поможет.

Выберусь на дизельном вездеходе. В партии работает друг Володя Прусаков, геолог. Родом из Канска. Земляк. Явились на Индигирке в один год. В одном бараке в Райцентре нужду терпим в старом общежитии полевиков. Охотники, рыбаки. Спелись, как братья.

Тягач уйдет с водораздела после вертолета с людьми.

Володя сопровождает гусеничный тягач. По ходу охотится. Готовит запас мяса и рыбы. С Колымы привозили бочками хариус, вяленого чира и сига. Делились вареньями. В декабре добывали лося. Выезжали на зимники. Жены наши дружат, дочки — погодки, в один садик водим. Интересно живется.

Погода сроки расставит. Сообщит Володя по рации. Стоянка на седловине — распадок проезжий для гусеничного тягача. Имущества мало. Тягач не перегрузим. Володя согласился, стороной не прокатится.