В мае пошел массовый гусь. Тундра стыла под спрессованными снегами, лишь на редких буграх скупое тепло весны оголило землю. Тяжелые и безмолвные косяки гусей держались на черных от бурового шлама разведочных линиях, оставленных в тундре геологами. Отдыхала птица.

Горный гусь шел из Канады косяком на весновку, не орал, как водится. Некрупный, но выносливый к холодам тундры, когда она еще укрыта апрельским снегом. В тундре канадский гусь отдыхал. И отрывался к югу, к далеким на горизонте горам. Там уже тепло. На горных озерах гусь гнездился и выводил потомство. И кричал этот «канадец» осенью так, прощаясь с родиной, что хотелось плакать человеку.

Весной гусь не кричал. Оберегаясь, он не выдавал свое присутствие в местах скопления. Буровики птицу не жалели, добывали гусей в пуржистую пору мешками. В такое время его можно брать голыми руками.

Непогода давит птицу с небес. Гуменник переживает пургу, камнем свалявшись под белым одеяльцем. Вожак сторожит стаю. Сереет валуном, вытянув шею. При опасности уводит. Человек да песец — враги для птицы в тундре.

Вторую неделю находился в буровой бригаде. И никак не мог привыкнуть к варварству буровиков. В детстве, помню, в сильный снегопад приземлилась масса диких гусей на луг перед стрельбищем Первого военного городка. Бабы из окрестных домов сторожили их от нас, подростков. Первый зазимок — снег густой и тяжелый. Прояснилось небо, и гуси загоготали, вытянули шеи. Разбежались серой массой и дружно взмыли в голубое небо. С благодарным криком русской женщине. Без милосердия мир не устоит.

Буровики выделили нам пустующий вагончик на санях из буровых труб. Приехали с геофизиком Лопаткиным налегке, рассчитывая управиться за пару дней. А пурговали две недели. После чего на дизельном вездеходе вернулись ночью на Мыс Шмидта в общежитие.

В комнате мы жили вдвоем с Володей. Мыс Шмидта находится на побережье Восточно-Сибирского моря. От него до острова Врангеля 240 км или 130 морских миль. За поселком пологая тундра в снегах к горизонту. Белое безмолвие.

Барак общежития стоит под крышу в снегу. Прилетел на Мыс Шмидта в апреле из Магадана по направлению Геолкома. Погранзона. Морское арктическое побережье за Полярным кругом. Забраться непросто без направления и пропуска.

Время романтиков кончилось в восьмидесятых. И на меня коллеги глядели, как на сумасшедшего. В Якутии оставил семью и махнул на «пуп земли». «Пуп» этот в Арктике ощущается. Небо рядом: рукой трогай. А при движении по тундре рождается чувство катания с горки, будто по глобусу едешь.

Обычно «летунами» в экспедициях были «алименщики». Кто работал до первого и длительного запоя. Народ на северах крепко пьющий. Бескорыстный. Люди в своем деле спецы. Их знали в лицо, легендарных берегли.

В тундре привычно жить, имея терпение. Работал на побережье Моря Лаптевых. Жил в якутских поселках. Делал геофизику в колымских болотах Зырянки. Сезон отпахал гравиметристом в тундре от Чаунской экспедиции в Певеке, на знаменитой «Территории» писателя Олега Куваева. Объехал на бульдозере «Территорию» вдоль и поперек. Ногами «ощупал» болотистую Чукотку, работая на Палявааме.

Нервная погода в тундре, дожди. Постоянно дует ветер. Сырость и холод в продуваемых палатках. Болото. Бульдозер тонет. Вагончики на санях зимой доставляются. В летнее время стоят базой на берегах рек и озер. Кругом топь. Куда их потянешь? Вертолет — роскошь для переброски. Передвижение бригады по тундре в «пене» — прицепом за трактором.

Мобильные отряды геофизиков живут в палатках. Щитовой пол устилается рубероидом. На консервных ящиках — «примусы» и «шмели». Работают на керосине. Греют пламенем помещение палатки. Спальные мешки влажные от сырости. Под сапогами чавкает вода. Вода в тундре везде. Оттаивает верхний слой вечной мерзлоты. Спать приходится на надувном матраце. Спальные мешки впихиваются вкладышами в олений куколь. Трубчатая шерсть от оленьих шкур и в супе, и в каше. Лица чумазые от копоти керогазов, глаза лихорадочные от недосыпа. Кажется, сырость и холод вошли в тело навсегда. И баня не поможет. Парная на базе в вагончике.

И становишься частью тундры, начинаешь жить. Даже бываешь счастливым. Текучка кадров. Бежит народец.

На Мыс Шмидта упал прямиком с Индигирки.

Ключ от комнаты с Володей общий. Держали на вахте в отъезды. Володя бурил в бригаде через две недели. Ключа на вахте нет. Дверь комнаты заперта изнутри. На мой тихий стук отозвалась Валя. «Вьет гнездо с Володей». Живет в комнате с Эрикой. Переночевать в общежитии тундровиков не проблема. Вечно кого-то нет. Постоянно люди в тундре на буровых. Места за геологами в общежитии закрепляются.

Одежда пропиталась угольной копотью тундрового вагончика. Скинул бушлат в общем умывальнике. Оттер лицо и руки от сальной дорожной грязи.

«Значит, Валя у нас. Эрика одна!» — не давала покоя вздорная мысль.

«Правильная по жизни женщина, — уважительно отзывались о ней буровики. — На Мысе Шмидта три года Эрика Лейбрандт. И ни с одним мужиком не спуталась…»

В общежитии тесно для тайн. И «бабой» ее окликать ни у кого язык не поворачивался. Тундровики выбирали попроще.

Эрика никого к себе не подпускала, слыла человеком строгим. Скрытная, как и все немцы, сама себе на уме. Она жила в общежитии, была по-русски хлебосольная и приветливая. В экспедиции на нее молились, как на специалиста и просто хорошего человека. Работала старшим экономистом.

Сбежала она от мужа из города Каратау Джамбульской области Южного Казахстана. Тайком от родителей получила вызов в Магадан от знакомых на Мысе Шмидта. И в двадцать два года рванула из райской Азии в такие края, где с крутого бережка за кромкой океана в ясный день виден Северный полюс!

Поступок тем и дивный, что геологи-романтики ехали в Заполярье по распределению, «экономистками» — жены за мужьями. Даже за длинным рублем сюда редко кто приземлялся. Настолько суровая жизнь на берегах Северного Ледовитого океана для европейца. В Арктике Эрику Викторовну, с девичьей фамилией Функ, мужу не достать.

В тундре, как и в тюрьме, ничего не утаишь. Тайное все равно становится явным. История Эрики была известна в таком изложении. Свой отъезд с Индигирки объяснил неудержимым пьянством, потерей семьи и желанием забраться туда, «где Макар телят не пас». Знакомая история. Моя легенда была правдивой во всех деталях. Кроме истинной причины — «зуда писательства», овладевшего мной менее полугода назад. Этот факт своей биографии первое время умалчивал. Легенду коллеги приняли.

«Исполнительный лист» нашел быстрее, чем успел заработать деньги.

И правильно: душа человека — привилегия поэтов. В обычной жизни тундровик обязан быть мужиком, асом в своем деле.

Коллеги не принуждали к выпивке в застолье. Человек отдыхает. Не возбраняется в поселке жить трезвенником. До «защиты полевых материалов» в камералке сухой закон. В тундре же, будь бродягой, дели судьбу наравне с другими.

Валя убежала к Володе на пару часиков. Дверь в комнату не заперта.

Эрика спала совершенно без ничего. Понял по обнаженным плечам, по ночной рубашке, брошенной на спинку кресла. Лежала спиной к теплу от лампочки ночника, что рядом с диваном под абажуром на тумбочке. Молодые женщины купили вскладчину двухместный диван. И спали каждая на своей половине, под своим одеялом.

Палас на полу, ковры на стенах, окно затянуто пленкой. Полярная ночь на долгие месяцы. Небеса в окно не видятся, стекло обморожено льдом. На улице сугробы под козырек барака. Типовые домики снегом заметены. По трубам определяются. К входным тамбурам ступеньки снеговые вырублены. Обыденность жизни в Арктике. Поэтому и простенок с окном прикрыт ковром.

Эрика выросла в Каратау. После бегства дочери в Арктику, родители перебрались из Казахстана на постоянное жительство в Германию. Муж Эрики, казахский немец, сына родителям жены не отдал. Надеясь, что из-за ребенка она вернется. И сын Эрики жил теперь в Джамбульской области с отцом.

«Мы даже не знакомы! Откуда такая наглость?»

Быстро раздевшись, заполз под одеяло к Эрике холодный, как змей.

От неожиданности она выгнулась упругой лозой, отпрянула от холодного тела и сонно буркнула:

— Валя! Сколько тебя просить? Я же не грелка…

Моя комната в бараке угловая, окном в тундру. Холодная, аки морг. Володя для Вали держал пару ватных одеял. Я же и постель не раскатывал. Спал в верблюжьем спальном мешке, следил за чистотой вкладышей. Мешок собственный, не с экспедиционного склада. Купил у арктических полярников в поселке Черском. Еще студентом усвоил правило: все мое всегда со мной. Имел ружье «вертикалку» и «винторез». Охотничьи торбаза, пошитые из камуса лося. Подошва мягкая, из кожи лахтака. В них выезжал в тундру. И сейчас они остро воняли у порога звериной шкурой.

Запахи пробудили Эрику окончательно. Она напряглась, крутнулась с боку на бок. Наматывая на себя веретеном одеяло, укуталась коконом.

Откатился на Валину половину дивана. Открылся до пяток. Заломив ладони рук под затылок, прикрыл глаза. Тихо. Прошло достаточно времени. Стал подрагивать. Прохладно в комнате. В тундре немного выпил. Спирт перегорел в организме, и запаха не осталось. Но от волос, от одежды и ватника у дверей на полу воняло соляркой, снегами тундры и еще чем-то таким родным и ветхозаветным, чего не объяснить.

Рядом слышно ее дыхание. Лицом к лицу лежим. Встретились взглядами. Огромные удивленные глаза под рыжими ресницами уперлись пытливо в мой прищур. Золотистая прошва бровей гармонично сочеталась с голубизной арийских глаз в золоте длинных ресниц. Малозаметные издалека веснушки на греческом носике. Пухленькие губки гнули едва заметную усмешку.

Я любил женщину. Она так и не сумела всепонимающе вглядываться в мою душу. Эрика не судила, смотрела с любопытством, посмеивалась. Отвернулся, бесцельно уперся взглядом в потолок.

Она приподнялась, прижалась спиной к ковру, подогнув под себя ноги. Укуталась одеялом до подбородка.

Теперь я видел ее взгляд, он не изменился. Обозначилась миловидность молодой женщины. Она чрезвычайно высокого роста. Я маломерок рядом с ней.

Все в Эрике гармонировало с рослостью. Нет сутулости, присущей высоким людям. Грудь тоже дополняла упругой зрелостью ее статность. При свете ночника ее волнистая шевелюра светилась золотистой медью. До этого видел Эрику изредка в коридорах экспедиции. В общежитии ни разу не сталкивались. Теперь рассмотрел.

«Зачем приехал? Какого рожна мне здесь нужно? — размышлял. — Чтобы лазить по чужим кроватям? В Якутии на Индигирке остались жена и малолетняя дочь…»

Я любил. Меня ненавидели. Дождался вызова на Камчатку. Прилетел из Магадана сюда вместо Корфа. Необъяснимая судьба привела в Геолком. И будто не со мной это случилось, оформился геофизиком на Мыс Шмидта. Что это? Всю жизнь мечтал увидеть Камчатку. И добровольно отказался от мечты? Ради «медвежьего угла», где мог бы работать и писать? Сомнения в истинности выбора остались на Индигирке. Поверил в Божий дар — и все определилось.

Душа наполнилась любовью к слову, сравнимой с первой юношеской страстью. Талант — благодать Божья. Талант властен и управляет человеком: если захочешь, не сопьешься. Талант ревнив. Выйдет помехой твоя любовь к женщине. Талант жесток. Он заберет у тебя женщину, которую ты любишь. И она возненавидит тебя и твой талант. От бессилья овладеть тобой будет беситься. Ибо ты — собственность таланта. А не ее предмет вожделения. И женщина тебя бросит.

Так и произошло со мной. Поневоле смиришься с утратой. И я смирился.

Талант не приемлет к себе иронии и шутовства, пренебрежения и предательства. Талант — наказание и проклятье, как любимая, но деспотичная женщина. Трудно с Талантом ужиться. И когда человек поладит с собой, наступает умиротворение. Человек истинно становится Творцом.

Талант в крови. Кровь волнует сердце до учащенного сердцебиения. Кровь волнует мысли, которые не формулируются. Талант — он же и гений, капризный, упрямый. Не злодей. Главное достоинство таланта — мудрость. Она, мудрость, — мать таланта. Мать смирения, милосердия и всепрощения. Капризные люди бездарные и бессердечные. Гордыня их мачеха. Подменяют лукавым умом истину.

К осмыслению своих чувств и поступков иной человек не обращается до смерти. Живет, аки рыба с холодной кровью. Но кому положено испытание провидением — берегись.

Мне это испытание было положено! И от алкоголя отошел. И потянуло к общим тетрадям, в которых жизнь, в процессе писания строк, расширялась до непознаваемых глубин. Осознал: чтобы познать эти глубины, для начала необходим отдых душе и телу. Следует осмотреться, опереться. На кого? Надеяться можно только на Бога. Кто надеется только на себя, тот глуп.

Геофизику я любил до прошлой осени. Она, геофизика, открыла мне дорогу на Север. Кормила, определяла отношение ко мне людей. Я трудился безотказно и много, делал работу качественно. Жил, не обижая людей и зверей. Прошлой осенью и от стрельбы по зверю отказался. Шел естественный отсев зла от добра. И в этом сите жизни после «просеивания» остались крохи добра! Из тридцатилетней пыли дней жизни.

Провидением назначалось: начать жить сначала! Главные ценности определились: любовь и верность долгу. Заслуга родителей. С добрым взглядом на мир родили. И мама с отцом не осудили за уход из семьи.

«Спасешься сам, рядом с тобой спасутся и твои дети, — рассудила мудро мама. — Бог тебе судья, а не мы с отцом. Внуков мы не оставим в беде».

— Кто ты? — наконец нарушила Эрика молчание.

— Сам не знаю, — подумав, ответил.

На Индигирке осталась беременная жена. Но осмыслил, что я сделал, только здесь и сейчас. Именно под пытливым и умным взглядом этой женщины. Стыдно признаться.

Хрипловатым баритоном без утайки стал рассказывать. Сама рассудит, кто пришел.

До приезда на Мыс Шмидта. Летом работал в Якутии на заверке аэромагнитных аномалий. Геофизиком в геолого-поисковой партии вдвоем с женой Натальей. В июне определились в отряд студенты. Парень и девица Людмила. Работа в гористой местности с магнитометром, визуальное обследование рудопроявлений. Отбор штуфных проб и образцов из обнажений для химлаборатории. Много тяжелой работы. У рюкзаков лямки обрывались от загруженности камнями.

Техники нет. Пять участков в горах: там и коняги ноги калечат. Для перебазирования есть вертолет. В геологических отрядах имеются вьючные лошади. Объем каменного материала у геологов огромен. Каюры на вьючных лошадях собирают штуфные пробы, «металлку» с временных стоянок. Доставляют на базы. Мне с помощниками и лошадиный труд выпадал: тянуть в рюкзаках образцы из маршрутов на своем горбу.

Студент из Миасса оказался совсем не годен для работы с магнитометром, для самостоятельных поисковых маршрутов. Лодырь. Людмила приехала на преддипломную практику из Киева с ясным пониманием жизни. Круто сбитая девица девятнадцати годов. Умная, подвижная и уважительная. Даже в маршрутах общалась только на «вы» и по отчеству.

— До отчества далековато, — посмеивался я.

Божьей помощью в делах явилась студентка! Жену берег.

Людмила скоро освоила дело. Могла самостоятельно работать. Приставил ей помощником студента. Парня она гоняла безжалостно. И тот шел за ней теленком на веревочке. Работала она сноровисто, по восемь-десять часов. Ухайдакала работой студента так, что убежал с профилей. Сам я вел одиночные маршруты по горным каньонам, продолжительные и тяжелые. В аномальных участках. Людмила справлялась на альпийских лугах.

Кружились без передышки. Лето в Якутии жаркое. В июне-июле белые ночи. Делали работу белыми ночами. Благодаря второй группе «план» за сезон получался.

Подламывал студент. Поставил его к вариометру. Жена засиделась на базе отряда. С энтузиазмом вышла на профили с Людмилой. Показала класс работы. В экспедиции лучший техник — оператор. Имела грамоты.

Людмила вернулась восхищенная: подменяясь у магнитометра, сделали трехдневный план! Но выяснилось, что студент на базе у вариометра проспал весь рабочий день! За прибором не следил, данных геомагнитного поля нет. Брак всей работе на профилях без поправки на геомагнитные колебания. Отослал бездельника в распоряжение начальника партии. Замену не дали. Так и стали мы работать одиночными маршрутами.

Людмиле доставалось одной на профилях. Жена наблюдала за вариометром круглосуточно, регистрируя в журналах геомагнитные изменения. В магнитные бури геофизику не сделаешь. В редкие сырые от дождей дни отдыхали, обрабатывали данные. Геологические отряды пересекались работой с нами. Приезжали гости. Глушь, безлюдье. Гостям в горах всегда рад.

Вся графическая работа на жене. И быть привязанной поминутно к вариометру до измождения трудно. На профилях легче. Я искренне жалел жену и Людмилу. Свою работу любил. И была она мне не в тягость. Успевал охотиться, добывал горных коз на тропах из «мелкашки». Счастье, когда есть на кого положиться в тайге и горах. И что я делал бы без Людмилы? Завалил бы работу.

Наталье объяснял и не скрывал восхищения качествами студентки. Редко встретишь человека с умным сердцем. Мне бы, простаку, помалкивать. Жена тихо ревновала. В конце концов открыто возненавидела Людмилу. Такой несправедливости терпеть не стал: из-за ее бурканья и рыканья дивчина интерес к работе потеряла. При переброске вертолетом на последний участок супругу отправил на базу партии.

— Смотри, как бы тебе ни пришлось собирать чемодан. И ехать следом за любимой студенткой в Киев, — огрызнулась она.

Улетать Наталья не желала.

Остались мы среди диких гор вдвоем с Людмилой на долгий и счастливый сентябрь. Памятен он для меня. Прежде всего, за обретение в себе Человека. Светлым остался в душе. За нашу с Людмилой честность перед всем белым светом. Ибо после завершения полевого сезона случилось такое, что ни в сказке сказать, ни пером написать. Но это было потом. Жена скрыла, что улетает беременной.

Эрика слушала, а моя речь лилась ровно, словно читал заученный текст. Читал без запинки, с выражением, обобщая и делая выводы.

Вертолет отгрохотал в небесах и исчез за горным хребтом. А нам оставалось жить на грешной земле. Вот только грешить ли? Интимные маршруты в среде геологов заканчивались полевыми романами. Нередко рождались после подобных романов дети. Распадались семьи и рушились судьбы.

Как не любить жизнь, когда ты молод и живешь в первозданной природе? Душа восторгается каждой ягодкой, каждым цветочком и узором мха. Восхищается лучезарными облаками, голубизной неба. Ясным воздухом и ледяной, до ломоты зубов, вкусной водой. Торжественно и нарядно душа твоя прихорашивается в чистые одежды к предвечному празднику жизни. В лучезарном восходе и закате солнца. В хороводе деревьев, одетых в желтую хвою.

Первую проблему мы решили гласно: две палатки ставить глупо.

— У меня после диплома свадьба, — открылась Людмила. — Жених бережет «это» до брачной ночи, — она с юморком принажала на «это». Предполагая возможную проблему проживая в одной палатке с молодым мужиком.

— В таком случае я тоже не хочу быть негодяем в вашей жизни.

— Вам надо быть писателем, — засмеялась Людмила. Подчеркнуто выделила отчество.

— Почему писателем? — удивился искренне. — Никогда в голову не приходило.

— Вы честный. Живете счастливым человеком.

— А ведь нам никто не поверит, — поскреб я затылок. — Что мы такие хорошие.

— А я вашей жене справку принесу! — засмеялась она.

— Это правильно, — согласился.

— А работу мы сделаем. Объем на пару недель беготни по профилям…

Погода в горах изменчива. Нас выбросили вертолетом на горное плато могучего горного хребта. Судя по геологическим данным, шурфовку и магниторазведку здесь никогда не проводили. Аэромагнитная аномалия над седловиной мощная. Рядом немагнитные граниты. Съемка с воздуха.

После войны много золота в этих местах добывалось. Богатейшие россыпи выгребли. Все «золото Иньяли» на полсотни верст ниже по реке. Геологи колотились в поисках золоторудных месторождений. Рудопроявления на поисковой площади встречались незначительные для промышленной добычи. Крупное месторождение пока не найдено.

Сырые облака висели над горной седловиной постоянно и низко. То капал нудный дождь, то порошил манной небесной снежок. Ледяной ветерок. Холодно работать с магнитометром, стынут пальцы с карандашом. Кроме геофизики, еще и поисковые маршруты, отбор штуфных проб из кварцевых жил.

Видимое золото не встречалось. Без шурфовки на магнитной аномалии не докопаешься до истины. «Лотком» не работали. Но присутствие магнетита в штуфах в переизбытке: магнитометр зашкаливал при подносе образцов к прибору.

Золото и магнетит — тяжелые металлы. Постоянные спутники в шлихах. Известны случаи золотоносных россыпей на таких перевалах. Словно леший их в карманы засыпал. Объяснение золоту на перевалах есть — ледники притащили.

В эпоху обледенения ледники надвигались, пропахивая горы корытообразными долинами. «Троговыми» они зовутся. Тащили в себе ледники массу валунов и золотоносные россыпи, сформировавшиеся в доледниковый период за сотни километров. По составу моренных отложений прослеживался след ледника.

Морена из окатанных валунов различной величины тянулась и к седловине по горному распадку из троговой долины Иньяли. К перевалу ныряла морена под холмистое плато из розовой глины и мелкой щебенки.

Мы жили под перевалом в палатке. На границе леса с мореной, под горным западным склоном. За безводным руслом ручья валуны разных размеров. Серые и огромные, они быками переваливались до подошвы гранитных склонов.

В ясную погоду граниты розовели своей громадой и пугали взор. Для строительства Мавзолея в Москве добывали красный гранит на Алтае. Здесь его горы! Захотелось сходить к гранитам. Седловина в поперечнике не более версты.

В непогоду граниты прячутся за плотными облаками. Но тяжесть их вселенская ощущалась всем человеческим естеством.

В планах поисково-разведочной партии, в которой я работал, заверка этой аномалии шурфовкой в следующем сезоне. Моя же задача — детально отработать геофизику. И мы с Людмилой сделали. Даже сами не поверили, что ровно за день до первой пурги управились.

Ожидание вертолета для выброски на базу затягивалось. В хаосе мрачных гор, в продуваемом корыте перевала сидеть в палатке первые сутки весело. Благостно жаться к горячей печке, пока не отдохнешь, отоспишься. Приемник играет, рация потрескивает, переговоры между отрядами. Все сидят в горах. Все сделали работу, ждут вертолеты. А их не хватает в летную погоду. Какой-то «шах из Арабских эмиратов охотится на баранов-чубуку». Чубуку в Красной книге. За минувшее лето скормил геологам пять горных коз, добывая их из «мелкашки». Сам поел вволю козлятины.

Ценность чубуку в рогах: до двух метров в завитке. В бинокль видел чубуку с такими рогами. Недосягаемые для выстрела в скалах. На альпийских лугах полно горных коз. Вот и метались вертолеты над долинами рек горного хребта в поисках нужных рогов. Часто мотались «восьмерки» и над рекой Иньяли. Ждали геологи, рабочие, когда «шах» освободит вертолетный авиаотряд.

С базы иногда интересовались: «Как медведи?» — «Двадцать штук сегодня с вертолета насчитали».

Сидеть в горах без дела бессмысленно и тоскливо. Принял решение свернуть стоянку. И с рацией, налегке, прихватив спальные мешки, спуститься в долину Иньяли. Судя по карте, напротив устья нашего распадка за просторной гарью на полянке в леске стоит рубленая изба.

На гари ягодник сплошным ковром. На этой гари и насчитали вертолетчики двадцать медведей. У нас ружье. Звери не страшны.

Сам не знал, с какой целью прихватил чистую общую тетрадь в дерматиновом переплете на сорок листов.

И горе тому, кто наивно полагает, что стать писателем можно в один день. Стоит только сесть и что-то написать! Горе мне, не знавшему это. Ибо право работать за письменным столом в обывательском сознании отсутствует. И право это приходится писателю отстаивать всю жизнь.

И горе нам, читателям, если писатель малообразован, лукав и лжив, невежа и циник, жаден до славы и денег. Без чистосердечной и мудрой души русский писатель никогда не состоится. Без великих страданий, без мученичества…

Выбора нет. Или положи душу на алтарь родного русского слова. Родной русской речи. Годы трудись. Претерпи разочарования и нищету, потому что «строки рубля не накопили»… И настоящее человеческое счастье испытаешь в конце пути, если твоя благодарная душа созреет и сделается от духовных трудов мудрой.

Или, если обманулся лукавым, который поиграл твоим безрассудством и бросил, лучше спейся, умри, чтобы никому не вредить своими пошлыми многописаниями — плодами невежественного ума.

Но коль дано тебе природой и не отнять, то запасайся терпением и трудись.

И люби! Люби! Люби!

Дверь в комнату Эрики бесшумно отворилась. Прощаясь с Володей в коридоре, Валя осторожно вошла. К ее приходу сидел в глубоком кресле и был одет. Эрика за этот долгий час так и не переменила позы. Хотя видно было, что поджатые ноги затекли. Распахнутым взором она впитывала мою исповедь. И верилось, видит всех людей и предметы, о которых рассказываю.

— Ох! — Валя повернулась на цыпочках с глупой улыбочкой сомнения, туда ли зашла.

Поднялся из кресла.

— Спасибо, Эрика, — поблагодарил негромко своего слушателя.

Кивнул Вале, мол, не пугайся, ухожу. Сгреб у порога теплые зимние вещи. С легкой душой простился с девчатами. А через день улетел в тундру на полгода.