Слёзы катятся по щекам моей матери — идеальные, глянцевые, как в рекламе. Дрожь в её теле выглядит убедительно: плечи подрагивают, пальцы сжимают салфетку. Но я-то вижу. Только я. В её глазах нет ни боли, ни страха, там только расчёт. Холодный, ледяной расчёт.

Я, видимо, слишком явно морщусь, потому что Лукас толкает меня в бок локтем. Молчаливый приказ: «Перестань».

— Мой Ривера… — новый всхлип, театральный вздох, салфетка к глазам, будто у неё в руках не хлопок, а священный плат. — Вы должны его найти!

— Конечно, мисс Вейн, — кивает охранник, выпрямляясь с видом человека, который только что получил самое важное поручение в своей жизни.

Мать вздрагивает — настолько натурально, что я почти верю. Почти.

— Я миссис Вейн, — поправляет она, голос дрожит от обиды. — Вы думаете, что мой муж… — и снова слёзы, как по расписанию.

Ох, боже.

Я делаю резкий жест означающий всем расходиться. Как только последний человек исчезает за дверью, щёлкает замок. В гостиной остаёмся мы трое: я, мама и Лукас. Она всё ещё дрожит. Но теперь это уже не игра. Это демонстрация. Как будто говорит: «Видишь, как я страдаю?»

— А теперь давай на чистоту, — говорю я, усаживаясь напротив неё, закидывая ногу на ногу. — Не то что бы ты переживала. Но роль сыграть надо, верно?

— На какую чистоту, дочка? — Её губы дёргаются в лёгкой улыбке. Слёзы исчезают, как по волшебству. Она аккуратно вытирает глаза, чтобы не размазать тушь. Потом встаёт, поправляя платье. — Я была готова к тому, что твоего отца когда-нибудь убьют. И тебя тоже. И твоего мужа. Это норма. В нашем мире — стандарт.

— О, так ты одна останешься в живых?

Она не отвечает. Просто наливает себе бокал вина и выпивает залпом. Её кожа слегка розовеет. Глаза начинают блестеть. Но не от алкоголя. От того, что роль кончилась.

— Мы живём в достаточно агрессивном мире, милая.

Я встаю. Подхожу. Забираю бокал из её руки и ставлю на стол. Прежде чем она успевает открыть рот в возмущении, хватаю её за запястье. Сжимаю. Крепко.

— Где отец?

— Ты правда думаешь, что у меня есть хоть капля власти, чтобы его украсть? — Она смеётся. Нервно. Безумно. — О, Оливия…

Похоже, в нашем мире все ненормальные. В том числе и я. Не мудрено, что я познакомилась с психологом. Он бы мне сейчас пригодился. Жаль, что в итоге не вылечил. А сам стал таким же психом.

— Лив, пойдём, — Лукас берёт меня за локоть, пытаясь отвести.

Я не двигаюсь. Сжимаю её запястье сильнее.

— Ты можешь сколько угодно играть в эту игру, мама, — выплёвываю это слово, как яд. — Но я всё равно найду его.

На мгновение в её глазах мелькает раздражение.

— Так же как и мужа нашла, да? — Она наклоняет голову, усмехаясь. — Давно любите друг друга? Познакомились до свадьбы? Не смеши меня, Лив. Я тоже выходила замуж не за того, кого любила. А моего парня… в итоге убили.

Тишина. Я смотрю на неё. Впервые — не как на мать, а как на девушку, женщину, которая, видимо, так же как и я, потеряла любовь.

— Ты из-за этого меня ненавидишь? Потому что я не от любимого человека? Потому что я сломала тебе жизнь?

Она смеётся. Ужасно. Громко. Потом хватает бутылку вина и делает три долгих глотка прямо из горлышка.

— О нет, родная. Ты — от любимого человека. Просто ты слишком похожа на меня. Те же амбиции. Те же мозги. Но вместо того чтобы сбежать — ты взялась за это, — она обводит рукой комнату, дом, всё наследие. — Дело Вейнов. — И ты тут так же подохнешь, как все до тебя. Скоро, малышка. Скоро.

Голос её становится резким, почти пророческим. Она смотрит на меня и кажется, будто впервые по-настоящему видит. Потом резко разворачивается и уходит в спальню. Дверь захлопывается.

Я стою на месте, словно пригвождённая к полу. Лукас берёт меня за руку — твёрдо, но бережно, как и всегда. Ведёт к выходу. Я не сопротивляюсь.

Потому что теперь без остановки думаю. Я родилась от любимого человека, но моего отца она никогда не любила.