Закрываю глаза, откидываюсь на спинку кровати и слушаю тишину.

Пирс — не Райан — сопит рядом, нежно положив голову на мои колени. Любимка, которая даже не пыталась привыкнуть к новому месту, а просто строила всех подряд, наконец перестала прятаться по шкафам. Выбралась и правит. Моя девочка крута.

Смотрю в потолок. Звёзды с ночника, который два дня назад просто появился в моей комнате, блестят там тихо и красиво. Райан позаботился. Конечно позаботился. И всё равно мне неуютно, и я не знаю, что с этим делать.

Ставить на кон всё и идти в открытую войну с мамой — плохая идея. Да, наверное, куда проще было бы отпустить. Всё. Просто разжать руки.

Вспоминаю разговор с Райаном.

— Отпусти и забудь, как говорила Эльза, — он склоняет голову набок, посмеиваясь надо мной.

— Прости, что? Эльза?

Смотрю на него с таким выражением лица, что нормальный человек испугался бы.

— Да, Эльза. Видимо, сегодня у нас просмотр мультиков. Отпусти, Оливия. Забудь.

— Не могу. Иначе все будут погибать.

Раньше Райан хотел уничтожить всех в моём мире. Теперь хочет, чтобы выжила я. Крутой поворот. Пожертвовать всеми людьми, которых могут ещё когда-нибудь убить, но спасти меня. Или пожертвовать мной, чтобы спасти всех. Второй вариант не устраивает ни его, ни меня. Значит, остаётся третий — выжить всем. Вот к чему я и иду.

Пирс шевелится на коленях, вздыхает, снова замирает, словно почувствовал мою тревогу.

— Ну что? — Райан выходит из душа, прикусывает нижнюю губу и смотрит на меня исподлобья. — Я, если честно, не могу оторваться от разглядывания тебя. Ты какая-то другая.

— Стала спокойнее. Рассудительнее. — Киваю на его рану, всё ещё красную, всё ещё страшную. — Хотя убить тебя всё равно хочу. За вот это.

Пуля прошла навылет. Если бы врач не успел — не было бы Райана. А значит, не было бы ничего из того, что я собираюсь уничтожить. Я бы просто сошла с ума и убила абсолютно всех.

Наверное, в каком-то смысле он меня спас. Тем, что выжил.

Райан садится рядом, и я чувствую, как матрас прогибается под его весом. Пирс недовольно ворчит, но не уходит. Просто перекладывает голову с моих ног на бедро Райана, как будто решает, кому из нас сейчас нужен больше.

— Слушай, — говорит мужчина тихо.

Я жду. Научилась ждать — за эти месяцы, за всё, что было. Он не из тех, кто говорит быстро. Он из тех, кто сначала думает, взвешивает, а потом произносит именно то, что имеет в виду. Без лишнего.

— Если бы пуля попала в тебя...

Он не заканчивает. Смотрит куда-то в сторону, и я вижу, как у него двигается мышца на челюсти.

Раз.

Другой.

— Райан.

— Нет, подожди. — Он наконец поворачивается ко мне, и в его взгляде нет ни капли иронии, ни тени той мягкой насмешки, которую я так хорошо знаю. Только что-то тёмное, решительное. — Я хочу сказать это вслух. Один раз.

Я молчу.

— Я никогда никого не убивал, — говорит он. — Ты знаешь это. Я психолог. Я помогаю людям не делать того, о чём они потом жалеют. Я верю в это. По-настоящему верю. И всё равно. Если бы та пуля попала в тебя... я бы убил всех. Абсолютно всех, кто был в той комнате. И не остановился бы. И не пожалел бы.

Он смотрит на меня прямо, без извинений. Я понимаю, что он не ищет моей реакции. Не ждёт, что я скажу это нормально или я понимаю. Он просто говорит правду. Ту, которая живёт в нём где-то глубоко и которую он, наверное, сам от себя прятал — до этой минуты.

— Ты только что сказал то же самое, что я думала о тебе пару минут назад, — говорю наконец.

Что-то в его лице меняется. Снова появляется улыбка.

— Знаю.

— Это ненормально.

— Знаю. — Он проводит рукой по лицу — устало, по-настоящему устало. — Я прекрасно понимаю, как это называется. Созависимость. Деструктивная привязанность. Нездоровые паттерны реагирования. У меня есть целая полка книг с красивыми терминами для того, что я сейчас чувствую. И что чувствуешь ты.

— И?

Он смотрит на меня. И улыбка ни на одну секунду не сходит с его прекрасного лица.

— И мне всё равно, Оливия. Совершенно всё равно.

Я не знаю, что с этим делать. С тем, что он говорит. С тем, что я чувствую в ответ — это тяжёлое, горячее, почти невыносимое да, которое поднимается откуда-то из груди. Потому что я такая же. Потому что я думала то же самое и тоже знала, что это неправильно, и тоже не могла заставить себя остановиться.

Мы оба немного сломаны.

Мы оба знаем об этом.

И нам обоим всё равно.

Пирс фыркает, когда Райан придвигается ближе. Я не отодвигаюсь.

Он берёт моё лицо в ладони и целует меня. Без той отчаянной торопливости, которая бывает, когда люди целуются после страха.

Я закрываю глаза.

И позволяю себе просто быть здесь. Не думать о маме. Не думать о войне. Не думать о том, что будет завтра и послезавтра и через год. Просто — здесь. Его руки на моём лице. Его дыхание. Запах его кожи такой знакомый до боли.

Когда он отрывается, я ещё секунду держу глаза закрытыми.

— Выйдешь за меня? — спрашивает он.

Я открываю глаза. Смотрю на него и начинаю смеяться. Сначала тихо, потом громче, и это смешно и нелепо, и совершенно не вовремя.

— Райан. Я вообще-то замужем.

Он закатывает глаза так выразительно, что я смеюсь ещё громче.

— Когда всё закончится, — говорит он терпеливо, как будто разговаривает с кем-то очень меленьким и глупым.

Я перестаю смеяться. Смотрю на него. Он что… Серьёзно? Без шуток сейчас это говорит?

— Да, — говорю быстро, боясь сама своего ответа. — Но фамилия у нас будет Моррис. — Киваю на Пирса. — Вряд ли он обрадуется, если я стану Пирс.

Райан смотрит на собаку. И улыбаясь, легонько хлопает Пирса по спине.

— Ладно, крепыш. Давай вали. Я хочу потрахать свою женщину.

Я давлюсь смехом.

— Тебе нельзя. Рана ещё не зажила.

— Для этого, — он уже наклоняется ко мне, и в его голосе что-то низкое, тихое, — никогда нет никаких «нельзя».

И заваливает меня на кровать раньше, чем я успеваю возразить.

Пирс обиженно фыркает и спрыгивает. Умная собака.

Райан нависает надо мной, и я вижу как он морщится. Рана. Он пытается скрыть это, но я вижу. Ну блин, нет!

— Райан...

— Не надо, — говорит он тихо.

И я не говорю. Потому что сама бы сделала то же самое. Вот же чёрт, как такая сумасшедшая как я, и такой правильный и спокойный как Райан нашли друг друга и стали почти одинаковыми? Как?

Он опускается ниже и целует меня в висок, потом в скулу, в уголок губ. Медленно, как будто у нас есть всё время мира, как будто за этой стеной нет войны и страха и всего остального.

Я зарываюсь пальцами в его волосы и чувствую, как он выдыхает. Словно и правда только сейчас позволяет себе расслабиться по-настоящему.

Его руки скользят по моим бокам — осторожно, изучающе — и я думаю о том, что он говорил несколько минут назад. О том, что убил бы всех.

Он бы сломался ради меня.

И я бы сломалась ради него.

И я не знаю, страшно это или нет. Наверное, страшно. Наверное, это именно то, о чём пишут в учебниках под разделом что не должно быть нормой.

Но его руки на моей коже, и я думаю: может быть, нормы придумывают люди, которые никогда не теряли никого по-настоящему.

— Оливия, — говорит он тихо.

— Да, — отвечаю на выдохе.

И позволяю ему любить меня так, как будто завтра не существует.