Настоящее время. Оливия.

Дверца автомобиля распахивается медленно, без спешки.

Сначала появляется нога в тяжёлом ботинке, касается асфальта. Потом она сама. Тёмно-карие глаза, почти чёрные в тени, но на свету в них мерцает что-то янтарное. Взгляд спокойный, не холодный. Просто знающий себе цену. Она не оглядывается сразу. Выпрямляется в полный рост, одной рукой захлопывает дверь, только потом скользит взглядом по сторонам. Волосы собраны в прилизанный хвост, куртка сидит так, будто срослась с ней. Никакой суеты в движениях, каждое точное, намеренное.

Всё выглядит так, словно она не просто подготовилась к сегодняшему дню. А будто она жила всё это время в особом ожидании дня, который сделает её главной.

— И ты думаешь, это сработает?

Лукас кивает на заднее сиденье, где лежит почти полная сумка боевого снаряжения. Я смотрю на неё и чувствую, как в груди что-то сжимается. Не страх, нет. Скорее усталость от того, что снова приходится считать людей. Я набрала с собой целые отряды, но многие ушли. Ушли к ней.

Вот чего я не понимаю — как она успела. Как так быстро всех завербовала, что пообещала? Деньги? Власть? Имя, которое что-то значит? Ничего из этого она дать не могла, и всё равно они пошли. Значит, дело не в ней. Дело в том, что они были просто против меня. Выбрали неправильную сторону, и сделали это легко, без колебаний.

Это, пожалуй, удивительно, больше меня не задевает. Скорее удивляет. Кто в здравом уме пойдёт за этой ящерицой? При удобном случае она плюнет им в лицо и отдаст на корм своим пираньям. И каждый, абсолютно каждый, испробует свою собственную кровь на вкус под её руководством.

Но сегодня мне не хотелось никого терять, и, наверное, это была моя ошибка. Потому что мама была готова потерять абсолютно всех, лишь бы возвыситься. Раньше метив на моё место, она с особым наслаждением смотрела на всех с высока. Сейчас же она метит на место Грея. И теперь она смотрит непросто с высока, у неё взгляд из преисподние.

Я откидываюсь на сиденье в машине и закрываю глаза на секунду, позволяя себе вспомнить вчера. Райан, ребята, карты до полуночи, смех, радость. Тренировки до ломоты в мышцах. Это было хорошо. Это было нужно.

Но самым важным оказалось не это.

Самым важным были его слова, сказанные тихо, почти на ухо, когда всё вокруг уже затихло. В спальне. Вместе.

"Чтобы ни случилось, как бы ни прошло — ты не пострадаешь. Я абсолютно всегда, на все сто процентов буду за тебя. Даже если Ад замёрзнет. Даже если небеса падут. Ты одна будешь в моей вселенной."

Я тогда ничего не ответила. Просто смотрела на него и думала о том, что, наверное, сделала его немного сумасшедшим. Влюбила в себя так, что он готов идти против всего мира.

А он, сам того не зная, вылечил меня.

Открываю глаза.

Последний выдох — медленный, почти торжественный. Как будто выпускаю из себя что-то, чему больше незачем оставаться. И вместо этого впускаю злость. Всю, что копилась годами, слой за слоем, тихо и неотвратимо, как вода точит камень.

На отца. Который умер, хотя не имел права. Который должен был стоять рядом, держать, не пускать меня в это всё. А вместо этого просто исчез, оставив дыру такой формы, что ничем другим её не заполнить. И хотя я понимаю, что не могу злиться за это. Но я злюсь.

На мать. Живую, дышащую. И при этом никогда не бывшую рядом. Не нужную. Не нужную мне, и это, пожалуй, самое страшное признание, которое я когда-либо делала самой себе. Я бы спокойно отдала её, если бы это спасло отцу жизнь. Да любому другому человеку. Абсолютно любому прохожему.

На себя. За то, что до последнего ждала. Верила, что это шутка, недоразумение, что сейчас всё рассыплется и окажется ненастоящим. Надежда — самый жестокий из всех капканов, и я шла в него с открытыми глазами.

Раньше у меня был выбор. Теперь его нет. И странным образом это почти освобождает.

Выхожу из машины.

Прошу Лукаса остаться. Но он выходит следом.

Это даже немного успокаивает.

Мы оба знали, чем может кончиться этот день. Я знала, что могу потерять его. Он знал, что может не вернуться. Мы говорили об этом один раз, коротко, без лишнего, и больше не возвращались.

И всё равно мы шли рядом. До последнего — рука об руку, плечо к плечу, в ту сторону, откуда не всегда возвращаются.

— Милая, — произносит мама, и губы её расползаются в той самой улыбке. Улыбке, которую она оттачивала годами, как точат клинок — до блеска, до холода, до смертоносной остроты.

Но вот незадача.

Эта улыбка и моя тоже.

Я повторяю её — точь-в-точь, до последней изгибинки — и чуть приподнимаю бровь. Так, как делал папа. Одну только бровь, самую малость, почти незаметно. Но она замечает. Она всегда замечает то, что причиняет ей боль.

Ноздри матери едва заметно раздуваются. Еле-еле, на вдохе, который она пытается сделать незаметным. Но я читаю её. Она злится, она бесится.

Хорошо.

Ой, как блядь хорошо.

— Виктория, — говорю я, намеренно называя её по имени. Чтобы сразу было ясно: сегодня здесь нет дочери. Есть только человек, который убьёт и не посмотрит на родословную.

— Ты готова спокойно отдать мне трон?

Я киваю и бросаю к её ногам белый флаг, который Блейн сделал вчера в шутку. Который сегодня утром так пригодился.

Мать моргает. Брови сдвигаются, и в её глазах я вижу непонимание, растерянность. Это почти что живые эмоции. Браво, Виктория, браво.

— Ты пришла с миром? — произносит чётко.

Она не ожидала этого.

Она никогда не ожидала, что я приду с миром.

Мать смотрит на меня долго.

Она ищет подвох. Вижу как чуть напрягаются мышцы вокруг её глаз, как пальцы, унизанные кольцами, едва заметно сжимаются. Виктория никогда не верила в подарки. Она сама слишком часто дарила их с ядом внутри, чтобы принимать чужие без подозрения.

Но белый флаг лежит у её ног.

И я стою перед ней — открытая, спокойная, почти скучающая. Без оружия в руках. Просто и спокойно отдаю то, что так защищала ещё вчера.

Именно так это должно выглядеть.

— Трон, — повторяет она медленно, словно пробует слово на вкус. — Просто так.

— Просто так, — подтверждаю я. — Мне он больше не нужен.

Но Виктория прищуривается, ещё раз оценивая меня и Лукаса. А затем переводит взгляд за нас. Прикладывает палец к уху, видимо слушает то, что говорят её люди. А затем улыбается.

Поверила.

Но не надо было.

--

В этот самый момент

Где-то в трёх кварталах отсюда Блейн сидит перед экраном и смотрит на индикатор загрузки.

Тридцать три процента.

Этого хватило, чтобы накрыть первый эшелон. Людей, которых не жалко — расходный материал, пешки. Их взяли чисто, с доказательствами, которые не оспоришь ни в одном суде.

Но Оливии нужны ферзи.

Ей нужны те, кто отдавал приказы. Кто подписывал документы. Кто знал и молчал, потому что молчание хорошо оплачивается. Ей нужны люди, которые никогда не пачкают руки лично — и именно поэтому всегда выходят сухими.

Шестьдесят семь процентов ещё не скачаны. И не высланы. А им нужно всё.

После ферзей пойдут короли.

Пока не останется одна королева.

--

Настоящее. От лица Оливии.

Крот, который передавал дела мои Виктории сидит в этом зале.

Я чувствую это так же отчётливо, как чувствую взгляд Райана у себя на лице. Кто-то из тех, кто стоит сейчас среди своих, знал каждый наш шаг. Каждый план. Каждое имя.

И сливал.

Аккуратно. Дозированно. Ровно столько, чтобы не вызвать подозрений. И ровно достаточно, чтобы причинить максимальный урон.

Я знаю, кто это.

Я знаю со вчера.

Поэтому план пришлось менять быстро, и так, чтобы никто не узнал.

— Что ж, — произносит мать, делая шаг вперёд. Медленный, торжественный, победный. — Значит, ты наконец поумнела.

— Наконец, — соглашаюсь я.

И улыбаюсь.

Той самой улыбкой.

Улыбкой своего отца.