Виктория движется сквозь толпу медленно и прицельно. Каждый её шаг отмеряет расстояние между ней и Оливией, сокращая его с безжалостной точностью. Гости замолкают. Один за другим. Волна тишины расползается по залу, пока последний смех не затихает где-то у дальней стены.

На секунду кажется, что все перестают дышать.

Атмосфера меняется — воздух сгущается, становится вязким, тяжёлым. Словно перед грозой, когда небо наливается свинцом, а ветер замирает в ожидании первого удара молнии.

Оливия делает вид, что ничего не происходит. Она поднимает бокал к губам, но так и не делает глотка. Шампанское остаётся нетронутым. Она ставит его на столик с лёгким стуком хрусталя о мрамор.

Виктория останавливается перед дочерью. Слишком близко для светской беседы, но недостаточно для объятий. Она тянется вперёд и целует воздух возле правой щеки Оливии. Губы не касаются кожи. Даже на миллиметр.

— Я рада, что ты жива.

Скупо на эмоции, но Лив другого и не ждала.

Оливия улыбается специально выдуманной, наигранной улыбкой. Слишком широкой. Слишком яркой. Она делает всё, чтобы мать заметила фальшь. Чтобы увидела насмешку в каждом изгибе губ.

— Я рада, что ты ждала моего появления, мама, — отвечает, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. Пауза. Секунда. Две. — Искала меня?

Последний вопрос взлетает на октаву выше.

Викторию это не задевает. Ни на йоту. Её лицо остаётся безупречной маской — ни морщинки, ни тени эмоции. Только глаза. В них что-то тёмное, холодное, беспощадное.

Она ненавидит дочь.

И больше не хочет этого скрывать.

Гости наблюдают. Затаив дыхание. Завтра весь город будет смаковать эту сцену за бокалами вина. Если для них это завтра наступит.

Виктория замирает на долю секунды. Настолько короткую, что большинство гостей этого не замечают. Но Оливия видит.

— Искала, — произносит Виктория ровно, без интонации. Голос звучит механически, словно запрограммированный автоответчик. — Разумеется.

Ложь. Даже не пытается прикрыть её чем-то убедительным.

Оливия расширяет улыбку. Теперь она похожа на оскал. Красивый, светский, абсолютно пустой. Напряжение между ними сгущается, становится почти осязаемым — можно было бы разрезать ножом и подавать на тарелках.

— Как трогательно, — тянет Лив, наклоняя голову набок. Локон падает на плечо, и она небрежно откидывает его назад. — А я-то думала, ты слишком занята... чем ты там обычно занята, мама? Благотворительностью? Или поиском нового мужа? Ах, нет, подожди, ты метишь на моё место.

Гости вокруг делают вид, что поглощены разговорами, но это не так. Некоторые украдкой бросают взгляды в их сторону. Сплетни. Сплетни. Сплетни.

Виктория не реагирует на выпад. Совсем. Словно Оливия произнесла что-то о погоде. Такое банальное и незначительное, недостойное ответа.

Она делает шаг назад — ровно настолько, чтобы восстановить приличествующую дистанцию. Её взгляд скользит по дочери сверху вниз. Оценивающе, холодно, как эксперт оценивает товар на аукционе.

— Ты выглядишь... — пауза, —...неплохо.

Комплимент, который звучит как оскорбление. Каждое слово выверено, отточено, пропитано ядом. Она поворачивается к гостям — плавно, грациозно, словно танцовщица на сцене — и её голос становится громче, приобретает светскую теплоту. Фальшивую, как её улыбка.

— Моя дочь вернулась домой, — объявляет она залу, делая вид, что смахивает слезу. — Какая радость для нашей семьи.

"Радость" произносится так, будто это слово причиняет ей физическую боль.

Несколько гостей вежливо аплодируют. Неуверенно. Остальные просто смотрят — жадно, с нескрываемым любопытством. Они чувствуют кровь в воде. И видят, что Оливия готова на всё, так же, как и Виктория.

Мать снова поворачивается к Оливии. Наклоняется ближе — совсем немного, но достаточно, чтобы только дочь услышала следующие слова:

— И я займу твоё место. Прискорбно, что ты не умерла, но несущественно что-то меняет.

Угроза. Обещание.

Всё сразу.

Она выпрямляется, и маска возвращается на место. Виктория делает ещё один шаг назад, собираясь уйти, но задерживается на мгновение. Её взгляд цепляется за что-то за спиной Оливии.

За мужчину, приближающегося к ним.

В её глазах мелькает что-то похожее на узнавание. А затем страх.

Виктория Вейн видит за спиной своей дочери что-то настолько ошеломляющее, что замирает, не успевая сохранить маску.