Оливия

Голова ноет не резко, а глухо, будто изнутри черепа кто-то постукивает костяшками пальцев по кости. Тупо. Назойливо. Я сижу босиком на кушетке. Все исследование позади. Теперь жду вердикт, как приговор, хотя мне и всё равно.

Утром Райан в магазине принёс мне всё: джинсы, футболки, пижаму, шарф, шапку, толстую куртку, косметику, бельё. Особенно запомнилось, как он, не моргнув глазом, объяснял консультантке, что мне нужно выбрать лифчик и трусы. Потому что я, мол, «сейчас не в настроении». Я тогда забыла обо всём. По-настоящему. Мне было плевать — на цвет, на размер, на то, что вообще существует мир за пределами этого магазина

Но улыбнулась. Искренне.

Он поднял пару огромных трусов, покрутил перед лицом, как артефакт, и с видом человека, решающего судьбу цивилизации, спросил:

— Какие ей подойдут?

Он знал: я не стану выбирать. Он выбрал за меня, и этим забрал у меня даже тяжесть выбора.

Девушка на кассе, упаковывая пакет, тихо сказала:

— У вас потрясающий парень.

Потрясающий. Парень.

Слова ударили, правда ударили. Потому что я — пустая. Внутри ни гнева, ни страха, ни надежды. Ничего. Но это — это — кольнуло.

Я не разговариваю ни с врачами, ни с Райаном. Просто смотрю на свои ноги — бледные, в синяках, будто чужие.

— У вас сотрясение, — говорит доктор. — Нужен покой. Нужно побольше лежать, поменьше переживать. Много есть и пить.

Я усмехаюсь.

Покоя мне не видать. Вчера я уже взорвалась — кричала, била кулаками, призналась себе в боли. Мой характер не терпит тишины. Он требует бури. Сейчас я думаю о полке в магазине. Там стояла чёрная краска для волос. Впервые за годы захотела стереть себя. Не изменить, а именно стереть. Но Райан покачал головой.

— Не трогай.

— Почему? — спросила я, не глядя на него.

— Потому что ты рыжик.

Сказал так, будто это закон мироздания. Как то, что вода течёт вниз. Как гравитация. Как то, что сердце бьётся, даже когда не хочешь. Или как восход солнца и его же заход. Всегда ведь за ночью следует рассвет.

Я закусила губу, чтобы не выдать дрожь в голосе. А сейчас…

Достаю телефон — тот, что купил мне Пирс. Пролистываю контакты, которые он сам вбил: только он, Блейн и домашний номер. Забавно: «Райан Пирс» значится как «Райан Пирс». А Блейн — просто «Блейн». Я стираю имя Райана. Пальцы дрожат. Пишу:

«Сердце»

Не даю себе опомниться.

Потом открываю чат с Блейном. Каждое слово взвешиваю пока пишу:

«Научу драться, если купишь мне чёрную краску для волос. И никому не скажешь»

Я вижу себя в зеркале, посмотрела всё же. Волосы теперь это — короткие, неровные пряди, будто их вырвали, а не срезали. Цвет — рыжий, да. Но не тот. Раньше он был огнём. Пламенем, что горело даже под дождём. Теперь просто... грязно рыжий, тусклый. И я надеялась: стоит мне вытравить свой настоящий цвет — и воспоминания исчезнут. Исчезну я.

Через секунду приходит ответ:

«Ок. Если что — не я тебе её дал»

Вряд ли хоть для кого-то останется это секретом, но хотя бы будет чем заняться в доме. Ведь сидеть я, правда не смогу.

Я убираю телефон в карман, не отвечая.

В дверь заходит Райан. Подходит. Опускается на корточки передо мной. Поднимает взгляд. Наши глаза сталкиваются, и сразу, причём мгновенно, сердце бьётся в груди, тараня мне рёбра.

От Райана. От Райана.

— Мы можем идти, — говорит он. — Указания получил.

Он смотрит на меня, как на ребёнка, которого надо всему научиться, которому нужно помочь и сжалиться. Получил он указания, а мне ведь ни слова не сказали. А я как бы… совершенно летняя. Но в этом взгляде, в том, что Райан на меня то и дело бросает, где-то в глубине его глаз есть забота, принятие и нежность.

И это… чертовски приятно.

Потому что впервые за долгое время я чувствую: я хоть что-то значу. Для него.

Он встаёт, подаёт мне руку. Я не беру. Боюсь, если коснусь его, дрожь выдаст всё. Он знает, что я никогда не переставала его любить, но постоянно напоминать об этом не хочу. Сейчас я на это просто не способна.

Поднимаюсь сама. Ноги слегка подкашиваются, ведь тело всё ещё слабое. Но я не падаю, и даже не даю себя поддержать. Райан молча накидывает мне куртку на плечи. Она пахнет им, что удивительно, ведь она новая. И вроде как не должна. Но пахнет. И это скорее всего галлюцинации в моей голове, но мне они нравятся. Я вдыхаю глубже, чем нужно.

Мы выходим в коридор. Я мощурюсь, когда ловлю своё отражение в окне.

Короткие рыжие пряди торчат во все стороны. Под глазами — тени. Взгляд очень пустой. Всё ещё не могу привыкнуть к тому, что это я.

— Ты дрожишь, — говорит Райан тихо.

Не вопрос. Констатация. Я сжимаю пальцы в кулаки, прячу их в карманы.

— От холода.

Он не спорит. Просто снимает с себя шарф и обматывает мне шею. Его пальцы касаются кожи под подбородком. Одна секунда. Глаза в глаза. Я хочу его поцеловать и ударить одновременно. Только он вызывает во мне хоть какие-то эмоции. И это… ранит. Потому что без него я не живая больше.

Почему он делает это? Почему не бросил меня там, в грязи, где я и должна быть? Он знает, кто я. Знает, что я убила его друга. Знает, что мой отец уничтожил его мир. И всё равно пришёл на помощь. Всё равно рядом со мной, всё равно тут стоит, помогает, защищает, спасает.

Мы выходим на улицу. Холодный ветер хлещет в лицо. Ощущается опять же всё слишком резко. Я моргаю. Кажется, я чувствую, что-то кроме тупой боли.

Райан открывает пассажирскую дверь чёрного внедорожника.

— Садись.

Я не двигаюсь.

— Где Лукас?

Он замирает, кажется ему даётся это с ещё большим трудом чем мне. Его кадык дёргается. Раз. Два. Три. Плечи напрягаются, когда он находит мои глаза. И прямым, ровным и очень холодным голосом говорит:

— Я не сказал ему где ты.

Я хотела услышать своего мужа. Слово «муж» даётся с трудом. Лукас — партнёр. Щит. Но не дом.

А Райан…

Райан — это огонь, в который я боюсь шагнуть, потому что знаю: сгорю. Но, может, только в этом огне я снова стану настоящей? Но как же убрать всё то, что причинило ему такую боль? Как узнать мою боль и его ненависть? Как???

— Почему? — шепчу я. — Почему ты всё это делаешь?

Он не отводит взгляд.

— Потому что мне нужна твоя помощь. Потому что, как бы ты не действовала, убить любовь, Оливия, проще, чем стереть ненависть.

Я сажусь в машину, сразу же после этой фразы. Мне не хочется больше говорить, хочется анализировать. Райан закрывает дверь за мной.

Когда садится за руль, я ловлю его запястье.

— Я помогу тебе, Райан. Я помогу избавиться от всего, что тебе так ненавистно.

«Даже если в конце ты решишь избавится от меня»

Он смотрит на мою руку, потом на меня. Уголок губ дёргается, почти, почти создавая улыбку. Я не улыбаюсь.

— Ты — самая опасная женщина, которую я знаю, Оливия.

Пауза. Тихо:

— Именно поэтому мне так чёртовски страшно за тебя.