'Я знаю три вида спорта: это

бокс, альпинизм и автогонки.

Остальное — это игры!'

Эрнест Хемингуэй

Остальное было делом техники. Я выкатил машину из гаража на нейтралке, а потом завёл её на улице. Артур даже не проснулся, когда двигатель «Москвича» забасил своим гоночным голосом.

Я осторожно тронулся с места и медленно двинулся по территории. Метров через десять я включил ближний свет.

Подъезжая к проходной, я заметил, что ворота автобазы были постоянно открыты.

Видимо, потому что каждую минуту на территорию возвращались другие водители на грузовиках и микроавтобусах с символикой Академии наук на бортах.

Смена подходила к концу, а сторожа нигде не было видно, хотя в его помещении горел свет.

В душе засвербило желание выехать за территорию и прокатиться на гоночном «Москвиче», хотя бы метров двести.

Внутренний голос с каким-то незнакомым тембром спросил:

— Куда ты, дебил малолетний, собрался? Возвращайся обратно!

Но жгучее стремление разогнать спортивную машину и ощутить разницу в скорости будто отключило разум.

И хотя я явственно чувствовал опасность — я не сумел противостоять соблазну.

Я ещё раз внимательно осмотрелся. До меня и до гоночного четырёхсотого двенадцатого с номером «7» на борту никому не было дела.

Семь всегда было для меня любимым числом. Поэтому, дождавшись «окна» между возвращающимися в гараж грузовиками, медленно выехал на прилегающую улицу.

Машина была великолепна, её педаль газа слушалась моего малейшего движения, а упругая подвеска молчаливо скрашивала неровности рельефа. Ни скрипа, ни мелкого стука.

Я испытал что-то подобное эйфории. Для меня поездка за рулём всегда была большим праздником, а теперь, когда я вёл спортивный «Москвич», это был ни с чем не сравнимый восторг.

Сначала я думал, что сделаю просто круг вокруг автобазы и вернусь на место, но совершенно случайно свернул в незнакомый переулок и, влекомый московским автомобильным потоком, через минуту выехал на Ленинский проспект.

Это стало большой проблемой, потому что теперь для того, чтобы вернуться, мне нужна была карта.

Я снизил скорость и начал думать, как можно попасть обратно на автобазу. Московские проспекты имели развороты не на каждом перекрёстке, и теперь я ехал в сторону центра.

Вспомнив, что у памятника Гагарину есть разворот, я поехал туда. Движение было не очень активным.

Справа меня догнал старый четырёхсотый третий «Москвичонок», в нём сидели двое парней.

Они приветственно махали руками, улыбались и старались разглядеть автомобиль, на котором я двигался.

Тот, что сидел на пассажирском месте, опустил стекло своего окна и прокричал:

— Сколько идёт? — так он дал мне понять, что хочет узнать, до какой максимальной скорости можно разогнать машину, за рулём которой я сидел.

— Сто восемьдесят! — не моргнув глазом, прокричал я в ответ.

Я не соврал, потому что знал, что у машины стоял верхнеклапанный движок с полусферическими камерами сгорания и алюминиевой головкой блока.

— Ни хрена себе! А сколько лошадок?

— Точно сказать не могу, примерно сто десять, но это гоночный движок, форсированный! Так-то серийный выдаёт семьдесят пять лошадей.

По сегодняшним временам это очень неплохо для такого объёма двигателя. Мы неплохо конкурировали с Европой.

Немцы на своих полуторалитровых БМВ тоже семьдесят пять, а итальянцы выдавали на «Фиате» семьдесят девять лошадей на движке объёмом в тысяча четыреста девяносто кубиков.

Да, тут, конечно, стоит подчеркнуть, что на серийных авто мы отставали от немцев и итальянцев в крутящем моменте.

Парень поднял палец вверх.

Я увидел в глазах ребят, едущих на «Волге», восхищение и уважение.

Какой русский не любит быстрой езды? Правильно, только хреновый русский не любит быстрой езды.

Потому что нам всегда хочется летать. Скорость — это ощущение полёта. Будто бы неведомая сила посадила тебя на крыло и несёт в прекрасное будущее.

И вот уже всё летит навстречу: жизнь, километры, новые люди и приключения.

Всё летит, и ты летишь. Чувствуешь, что вращаешь землю своими колёсами, что свободен в этот момент и не подвластен никому, кроме себя.

Я не заметил, как подъехал к развязке с разворотом. Ленинский — широкий, трёхполосный проспект.

Я стал в спешке перестраиваться вправо, но в самый последний момент услышал, как мне истерично сигналит таксист из чёрной двадцать четвёртой «Волги».

Он шёл немного позади справа и попал в «мёртвую зону». Увидев его перекошенное от злости лицо, я подавил в себе желание дать газу и, подрезав его, зайти в поворот прямо перед его носом.

Но в последний момент отвернул влево и вернулся в свою полосу.

— Вот ты, скотина безмозглая, — ругательство непроизвольно вырвалось у меня изо рта.

Таксист всё это видел и прочёл произнесённое по губам, но горделиво заулыбался, высокомерно отвернул голову, перевёл взгляд на дорогу и, выжав акселератор, полетел вперёд.

Я понял, что он получил удовольствие от того, что не пропустил и «проучил» меня на проспекте.

Памятник Гагарину и развязка остались позади. У Донского монастыря мне всё же удалось развернуться в обратную сторону.

В этот час Ленинский был практически пуст. Чуть впереди на остановке троллейбус забирал припозднившегося пассажира.

Я притормозил и подкатил на нейтралке к «стоп-линии» перед наземным пешеходным переходом. Горел красный, движок мерно работал.

Я сидел за рулём и смотрел на панель приборов. И тут я почувствовал ещё один сильнейший соблазн.

Мне не хотелось расставаться с машиной, и я решил попробовать разогнать её до максимума по прямой.

Когда ещё такая возможность выдастся — погонять самому на спортивном автомобиле?

Дождавшись зелёного сигнала светофора, я втопил педаль в пол. Четырёхсотый двенадцатый, захрипев, рванулся в сторону МКАДа. Ведь звук его двигателя скорее напоминал приятный хрип, нежели рев.

Первая передача, сцепление, сразу вторая. Затяжной набор скорости.

Тронувшийся троллейбус остался далеко позади. Мне запомнились удивлённые лица, разглядывающие в окна необычный «Москвич» со спортивными надписями.

Передо мной простирался совершенно пустой проспект. Мимо по обеим сторонам проезжей части проносились длинные московские девятиэтажные дома из бежевого кирпича.

Я разогнал машину на третьей передаче до девяноста километров в час.

Четвёртая.

Сто. Сто десять. Сто двадцать. Сто тридцать!

Охренеть, я никогда так быстро не ездил. Где-то в области солнечного сплетения заиграл лёгкий холодок.

Сто сорок! Расскажи кому-нибудь из моих знакомых пацанов — никто бы мне не поверил. Машина просто прекрасна — летит, словно птица.

В своём воображении я видел, как выигрываю гонку за гонкой, стою на пьедестале победителей и кладу руки на плечи парней, занявших вторые и третьи места, ведь первое — за мной. Я чемпион!

К моему удовольствию, мне везде горел зелёный. Я пролетал перекрёсток за перекрёстком, пока не понял, что подъезжаю к МКАДу. Я снова проскочил последний разворот.

Три полосы сошлись в две.

Я мысленно отругал себя. Впереди справа виднелся козырёк поста ГАИ футуристической формы. Их поставили к Олимпиаде. Похоже, что инспектор только один и занят какими-то своими делами.

В голове быстро созрел план — проскочить пост, проехать и развернуться на МКАДе, пока он меня не видел.

Сомневаюсь, что инспектор побежит с жезлом через четыре полосы останавливать меня. Ну а если и побежит, то у меня под капотом примерно сто десять лошадиных сил и секунд сорок форы.

Пусть попробует меня догнать. Вряд ли это у него получится, даже на милицейской «Волге».

И всё-таки я решил сбросить скорость перед постом, чтобы не привлекать его внимания. И у меня это получилось.

Кажется, что сотрудник милиции даже не посмотрел в мою сторону.

Так, теперь газу, пока он сидит в своей будке! Развязка на МКАДе в этом месте имела форму бабочки.

Для того, чтобы развернуться в обратную сторону, нужно было проехать под мостом, потом вправо подняться на магистраль и через двести метров съехать.

Бляха-муха! Я всё же ошибся. В зеркало заднего вида я увидел, как гаишник выскочил из помещения поста, на ходу прижимая к голове рукой свою фуражку.

Он запрыгнул в «Волгу» и, включив «цветомузыку», начал погоню за мной.

У меня были права, полученные на производственной практике, мне их выдали в шестнадцать лет, но самостоятельно ездить по ним я мог только с восемнадцати.

А восемнадцать мне должно исполниться только через пару дней.

Моё сердце тревожно забилось. Пульс застучал в висках. Если он меня поймает, то крупных неприятностей не избежать.

Во-первых, права у меня точно отберут, а во-вторых, могут впаять уголовку за угон. Точнее, скорее всего, впаяют. Поэтому попадаться в руки ментам мне никак нельзя.

Поэтому я снова втопил педаль и на третьей передаче вошёл в поворот. Поднимаясь на МКАД, я помогал себе, подруливая и работая ручником.

Влетев на кольцевую дорогу, я промчался на бешеной скорости прямой участок, чуть притормозил перед правым поворотом и снова стал «заходить» вниз по крылу «бабочки».

Я слишком поздно заметил, что сразу после поворота на аварийках стояли две легковушки. Мелкая авария. Но они загородили всю проезжую часть дороги.

Дальше я совершил досаднейшую ошибку новичка: правая нога запуталась, и вместо тормоза нажала на газ.

Даже не успел осознать, как моя рука рефлекторно дёрнула руль влево, и я вылетел с трассы, пробив ограждение.

А потом я закричал…

Моё сознание вернулось из воспоминаний в реальность снова в больничную палату. Я смотрел на матушку. Едва ли пролетело секунд пять, пока я это всё вспоминал. Но мне было очень плохо.

Жгучий стыд охватил меня.

— Мама, я готов ответить за свои действия. Я всё отработаю! Простите меня с отцом. Я отработаю и куплю папе такую же «копейку». Вот увидишь! Я буду работать день и ночь.

Где-то в глубине души я чувствовал, что мама несчастлива. Но она никогда об этом не говорила и не показывала этого.

Теперь же я видел, что она будто постарела лет на десять. Настолько тяжело ей дались переживания последних дней.

И моё сыновье сердце сжималось от того, что причиной этих переживаний стали мои безрассудные действия.

Меня душила злость на себя, но я не мог проронить ни слова.

— Милиция к тебе сюда в больницу ещё не приходила?

Мне хотелось спросить, насколько всё серьёзно, приходили ли менты домой и что спрашивали, но это выглядело бы как малодушие и трусость.

— Нет, мам.

— Вообще, я тут кое-что разузнала у нашего юриста на работе. Он сказал, что если милиция прекратит дело, то ты отделаешься малой кровью. Трубецкой Игорь Николаевич хотел забрать заявление об угоне, но в милиции пока думают, отдавать или нет.

— Игорь Николаевич? Взрослый, пенсионер? — я вспомнил седовласого мужчину, подъезжавшего на «Волге» к боксу на территории автокомбината Академии наук.

— Ну ты скажешь тоже. Да, седой с белыми волосами. Он у них старшим механиком в гараже числится, так я поняла. Очень приятный, вежливый мужчина, говорят, что из бывших дворян.

— Да ладно… Не может быть. Не похож он на дворянина, совсем. Дворяне во фраках, с бабочками, эполетами, аксельбантами. А он был в обычном рабочем халате, даже немного засаленном. Нет, точно не дворянин! Они же все после Революции на Запад уехали?

— Ну, какая-то часть уехала, а какая-то осталась. Смешной ты, Алекс, — мама всегда так меня называла, когда мы с ней были на одной волне и к нашим семейным прибавлялись дружеские чувства, — те, кто остались, не очень любят это афишировать и давно не носят аксельбантов с фраками. Хотя я иногда жалею, что ушла та эпоха. Мне бы хотелось побывать на балу в таком пышном платье. Ну как в фильмах показывают.

Конечно, странно было всё это от неё слышать про балы и платья. Люди в СССР в большинстве своём по-лучше живут, чем в Российской империи. Но я вспомнил, что каждая женщина в детстве, когда была девочкой, мечтала побыть принцессой хоть ненадолго.

Сейчас в её глазах мелькнул такой образ.

— Мам, я обязательно когда-нибудь приглашу тебя на такой бал.

— Перестань, не смеши меня, — она заулыбалась, — тут плакать нужно. Надеюсь, что у нас с тобой всё закончится благополучно. Мне не нужны эти балы, мне нужны мои дети — целые и невредимые.

Я погладил её по руке и посмотрел на нежные морщинки у краешков улыбающихся глаз.

— Так что он сказал, этот Трубецкой?

— Когда папа ездил к ним, то Николай Иванович сказал, что готов взять тебя на поруки. Но папа об этом и слышать не желает. Постой, так ты его знаешь?

— Так, видел пару раз на гонках среди членов их команды, — сымпровизировал я, — но я с ним не разговаривал и только сегодня узнал, как его зовут.

Мне не очень хотелось рассказывать о том, что на самом деле послужило причиной угона машины. И всё ещё был шокирован новостью про то, что отец отдал за меня свою машину.

Мама пробыла у меня ещё некоторое время, мы поболтали, а потом, когда я понял, что она немного успокоилась и тоже отошла от шока первой встречи со мной, я её фактически силой выпроводил домой.

— Гм, гм. Простите меня, пожалуйста, я невольно слышал ваш разговор. Я так понимаю, ты у нас гонщик? — откашлявшись, спросил меня сосед из Молдавии, когда мама ушла.

Я с недоверием посмотрел на него и ничего не ответил. Не хрена чужие разговоры подслушивать.

— Дело в том, что я адвокат. У меня были подобные дела. И я хотел бы тебе кое-что рассказать. Не возражаешь?

— Меня посадят?

— Не всё так безнадёжно. Скажи, сколько тебе лет?

— Восемнадцать.

— Я правильно понял, что тебе восемнадцать стукнуло только-только, пока лежал в реанимации, а на момент совершения, ммм… будем называть его проступком, ты был ещё несовершеннолетний?

Я утвердительно кивнул головой.

— Да, именно так, но какое это имеет значение?

— Я сейчас тебе отвечу. А как ты раздобыл ключи? Полазил по карманам? Или ты оборванные провода соединял?

— Ничего я не соединял, ключи просто торчали в зажигании. Там и раздобывать ничего не нужно было.

— Понятно. А скажи, зачем ты сел в машину? Ты хотел её продать или, может быть, отогнать в неприметное место и свинтить какие-нибудь запчасти на продажу? Только не ври мне, от этого зависит очень многое в твоей будущей жизни.

Меня возмутил вопрос адвоката, я рассерженно выпалил ему в ответ:

— Нееет! Вы что? И в мыслях не было. Я просто хотел отомстить двум механикам, которые посмеялись надо мной и сказали, что я не умею водить. Издевались, предлагали в машинки играть. А у меня даже права есть!

— И всё? Только поэтому?

— Ну да. То есть нет. Ещё, я хотел покататься на гоночной машине, если честно. Я очень люблю гонки и знаю имена всех чемпионов по кольцевым автогонкам, ипподромным гонкам, чемпионов по ралли и «Формуле Восток» за последние пять лет. Я вообще много что про гонки знаю.

Он с интересом посмотрел на меня.

— Так ты и про гонку в Лимане знаешь?

— Конечно, часами могу про неё рассказывать.

— Охотно верю, так ты болельщик?

— Пока болельщик, но буду механиком и гонщиком. И ещё, если честно, у меня есть мечта.

— Какая?

Я вспомнил, как один из моих друзей говорил, что нельзя свою мечту озвучивать другим. Она так «силу» теряет и не воплощается.

— Не могу рассказать. Сгорит тогда мечта.

Адвокат заулыбался.

— Ну адвокату-то можно. В интересах дела. На ушко. Это может помочь тебе, обещаю, что без особой нужды никому не стану рассказывать.

— Наши машины в шестьдесят четвёртом участвовали в ралли-Монако. «Москвичи» «четырёхсотые восьмые» и «Волги» «двадцать первые».

— Успешно? — его глаза улыбались.

— В том-то и дело. Наши не получили финального зачёта. Тогда победил ирландец Пэдди Хопкирк, а второе и третье место заняли шведы Лунгфельт и Эрик Карлссон. А в шестьдесят пятом в том же Монте-Карло вообще не дошли до финиша. Машины у нас хорошие были, просто нашим не повезло.

— Так, понятно. Я вижу — ты хорошо разбираешься и память у тебя отличная. Так что насчёт мечты?

— Ну вот, я и мечтаю поехать, поучаствовать и победить в этой гонке.

— Ты думаешь, у наших машин есть шансы?

— Конечно, мы же бросили вызов грандам мирового автомобилестроения и очень достойно выступили среди конкурентов в ралли Лондон-Мехико в семидесятом году. Помните?

— Что-то смутно помню, давно уже было, — внимательно слушал адвокат.

— Ну как? Двадцать шесть тысяч километров. Из девяноста шести экипажей до финиша пришли только двадцать шесть. Ни одной итальянской, японской, шведской машины, ни единого «Порше».

В палате все затихли и стали вслушиваться, их явно заинтересовал наш разговор.

Лишь один «Мерседес-Бенц» из пяти стартовавших, единственный «Ситроен» из шести, один «Пежо» из двенадцати! Зато все три наших «Москвича». Астафьев, Сафонов, Гаркуша, Потапчик, Лесовой, Баженов, Хольм, Гирдаускас, Бубнов, Тенишев, Кислых, Широченков.

— Ни хрена себе, — у моего соседа из Киргизии брови полезли на лоб, в какой-то момент мне показалось, что у него исчез среднеазиатский акцент, — ты посмотри, я слышал, что пацаны имена всех футболистов, хоккеистов наизусть знают, но такое, чтобы всех гонщиков… Молодец.

Я поймал взгляд соседа слева.

— Арвис и Каститис Китраускассы — братья. Очень известные литовские гонщики, — по-прибалтийски растягивая слова, подключился прибалт, чувствуя гордость за свою республику, — Каститиса называют «Бетховеном ралли»!

— Подождите, дайте хлопцу рассказать, — прервал всех киевлянин, — что там дальше с машинами?

— Там чего только с машинами не происходило. На наших в Бразилии с автоматами напали, там, короче, один британец пронёсся мимо и очень напугал сына одного из бандитов. Так наших с этим британцем спутали. Уже почти драка началась, вдруг один бразилец тычет во флаг на машине и кричит: «Русси, русси!». Бандит с автоматом спрашивает: «Русси?». Наши: «Русси!», он: «Гагарин», наши: «Да, Гагарин!». Бандит опускает ствол, мол, проезжайте.

Пациенты посмеялись. А я продолжил:

— Другие иностранные машины падали в овраги, их потом доставали и на трёх колёсах тащили всем миром. Или вот была история: наши очень помогли одному финну Рауно Антоненну, он застрял в грязи, наши ехали и вытащили его.

Теперь я заметил, что мой рассказ начала слушать ещё и медсестра.

— Потом они в Латинской Америке заправлялись, уже заканчивали, а тут к ним подъехал другой финн Ханну Миколла. Он был лидером гонки и потребовал освободить колонку, чтобы его заправили первым.

Ну наши мол, подожди ещё полминуты, а он повёл себя, как свинья. Плюнул на капот «Москвича» и уехал, не заправляясь.

Вечером в лагере видят — ходит этот Ханну Миколла, здоровенный фонарь под глазом прячет, синяк, то есть. А навстречу нашим идёт тот другой финн, которому помогли, Рауно Антоненн. Улыбается и жестами показывает, мол, это он этому придурку за плевок дал в глаз и навалял. Гонки — это целый отдельный мир.

Складывалось впечатление, что чем больше меня слушал адвокат, тем больше его удивляло сказанное. Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Послушай, Александр. Тебя все Сашей зовут?

Я кивнул.

— Да, Сашей.

— Так вот, если ты хочешь, чтобы вероятность того, что твоя мечта выиграть гонку в Монте-Карло, увеличилась, то я тебе посоветовал бы забыть, что ты хотел отомстить. Не стоит об этом говорить милиции.

Он сделал короткую паузу.

— Думаю, что всё остальное тебе зачтут как смягчающие обстоятельства. Полагаю, что на первый раз ты можешь отделаться штрафом. Только не забудь сказать, что ключи были в зажигании, угонять машину с целью продажи или разбора на запчасти ты не хотел.

— Не забуду.

— Про гонки так и рассказывай. Как нам. Они поймут, что ты просто одержим автогонками и не смог устоять. Хотел посидеть в машине, сам не понял, как завёл и поехал. Судя по разговору твоей мамы, батя ущерб той стороне возместил полностью.

— А что за такое дают, товарищ адвокат? — спросил азербайджанец. Всем была интересна моя история.

Адвокат оглядел присутствующих.

— Если повезёт, то штраф сто рублей.

— Ну это ещё нормально…

— По-божески…

Загудели голоса в палате. Адвокат заулыбался и снова обратился к присутствующим.

— Ну что, мужики, как думаете, имеет Сашка шансы на гонках в Лимане или ралли Монте-Карло представлять нашу страну?

— Ну если поставить себе цель, — киргиз опустил голову, уставился глазами в пространство, прижал большой палец к ладони, подвёл её ко лбу вертикально и поводил взад-вперёд в одной плоскости, видимо имитируя расчёт расстояния до прицела, — и таких глупостей больше делать не будет, то обязательно дойдёт, куда шёл!

— Если человек чего-то сильно хочет, то обязательно добьётся.

— Всё возможно, брательник, главное чтобы бабки были. Поедешь в Монте-Карло — это уже, — улыбался любвеобильный представитель Закавказья, — привезешь нам оттуда шмотки и технику. Шучу, золотую медаль! Ты за отцовскую машину переживаешь?

Я кивнул головой. Оказывается, все всё слышали, мне показалось, что я густо покраснел.

— Плохо, конечно, что у тебя так вышло. Но как у нас говорят, машина — это просто железо. Главное — ты жив, руки-ноги есть. Лучше пусть железо покорёжится, чем ты голову свою потеряешь. Выйдешь из больницы, заработаешь, отцу не «копейку», а «шестёрку» купишь.

Эти разговоры в палате с другими пациентами приподняли мне дух и настроение.

Да и ситуацию с отцовской «копейкой» стало как-то легче переживать.

Наверное, мне без такой поддержки, пришедшей с неожиданной стороны, было бы очень тяжко. Может, меня и не посадят. С души словно упал камень.

Но через некоторое время я услышал гул мужских голосов, раздававшихся из коридора. Менты, что ли?

— Да подожди ты, Коль. Может, он ещё и не виноват, — я с трудом разобрал смысл долетевших до моего слуха слов.

— Не виноват? Как так не виноват? — другой мужской голос гневно возмущался, было такое ощущение, что он сейчас перейдёт на крик, — ну уж нет, вы меня простите, но перед самым началом соревнований разбить мне машину. Это как, бляха? И какую машину! Я ему в любом случае хлебало разобью…

— Да перестань ты, Коль, тебе вон «копейку» оформили.

— Не, ну надо же, облагодетельствовали. Спасибо, гран мерси, а то, что я вбухал в «Москвич» время и денег в два раза больше, чем «Жигуль» стоит, не считается.

Было неприятно осознавать, что посетители пришли по мою душу.

Через секунду на пороге палаты появились несколько человек. Я узнал Трубецкого, Артура, Славу и Николая Соменко, главного и единственного гонщика команды Академии наук.