'Моя кровь — это бензин. Я менеджер Шумахера. Без него не было бы меня, впрочем, как и без меня не было бы Михаэля Шумахера.

Гоночная команда — это единый организм.

Мы с Михаэлем первые в Формуле 1. Полжизни я шёл в грязном болоте по горло. Я обожал, боготворил гоночные автомобили.

Но никогда не забывал о намеченной цели — стать первым и добиться признания. Всё перечисленное привело меня к успеху. Однако и сделало жёстким, о чём я крайне сожалею.'

Вилли Вебер, менеджер семикратного чемпиона Формулы-1 Михаэля Шумахера

Я сразу испытал к Николаю Соменко сильную неприязнь. Так вот кому досталась наша «копейка».

С одной стороны, он, конечно, прав. Я действительно разбил его машину, но с другой — никогда и никому я не позволял угрожать себе и обращаться со мной в менторском тоне.

Исключение составляли мои родители и некоторые учителя в школе, с которыми, впрочем, у меня были хорошие отношения.

К учителям и к родителям я всегда относился с большим уважением, хотя отец не всегда относился к нам, своим детям, по справедливости.

Я был очень благодарен ему за то, что он читал нотации крайне редко. Но если начинал — то туши свет.

С мамой же мы были скорее большими друзьями, и ей я мог простить всё что угодно. Любые нотации и замечания.

Что касается педагогов, то так случилось, что я был у них на хорошем счету, и последний раз мне выговаривали лет пять назад, когда я был учеником четвёртого или пятого класса.

Нет-нет, отличником и прилежным учеником я не был, но всегда умел находить язык в школе со сверстниками и учителями.

— Успокойся, Коля! — Трубецкой сказал это тихо и с достоинством. — В машины вкладывались все мы. И только ты один закатываешь истерику. Как будто бы ты забыл, что сам не раз разбивал авто во время гонок.

Николай Соменко гневно бросил взгляд в мою сторону, стиснул зубы и промолчал. Его желваки двигались туда-сюда от злости.

Но было заметно, что он относится к седовласому посетителю с уважением и не смеет ему перечить.

Всё внимание пациентов было приковано к этой четвёрке, пришедшей то ли проведать меня, то ли пропесочить.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич, — обратился ко мне на «вы» Трубецкой, чего я не очень ожидал. — Как себя чувствуете?

Он слегка улыбался и смотрел на меня с отеческой заботой в глазах. Я поздоровался в ответ:

— Здравствуйте, Игорь Николаевич. Спасибо, чувствую себя хорошо.

Его правая бровь чуть приподнялась оттого, что я тоже назвал его по имени. Ведь в прошлый раз мы с ним не познакомились или, как там у них, у дворян говорят, не были представлены друг другу.

— Ну что же. Это прекрасно. Я искренне рад, что всё обошлось без трагических последствий.

— Присаживайтесь, пожалуйста.

Я предложил жестом руки сесть на стул, который стоял рядом с моей кроватью.

— Спасибо, — он отказался. — Мы вас не сильно потревожили?

— Нет, нет, что вы. Наоборот. Я хотел бы извиниться…

Но Трубецкой жестом ладони, как бы попросил меня умолкнуть, не дав договорить. В его осанке и внешнем облике было что-то особенное, неизъяснимое. То, чего я раньше никогда не видел вживую, только в кино. От его фигуры буквально веяло вежливостью, благородством, чувством собственного достоинства и любви к людям.

— Получается, Александр Сергеевич, что вы со всеми нами знакомы или как минимум уже встречались ранее?

— Не совсем, — ответил я, разглядывая моего собеседника. Это был высокий красивый седовласый мужчина, загорелый и мускулистый, лет шестидесяти пяти. В его движениях и тембре голоса читалась искренняя доброжелательность и уверенность в себе.

— В прошлый раз Николая Соменко в гараже не было, я просто раньше видел его на гонках в Химках.

Четверо посетителей начали переглядываться между собой.

— Вот как. Вы интересуетесь гонками? — продолжал улыбаться Трубецкой.

Тут не выдержал и подал голос «азербайджанский пациент» из противоположного угла палаты:

— Да какой там «интересуется»! Слушай, отец! Он всех чемпионов «Гран-при Монако» по именам знает, все «ралли-малли» знает, кто-когда выиграл. Клянусь, честное слово, я таких пацанов в жизни не видел. Он только про машины и говорит, рот не закрывается у него.

Все обернулись в сторону больного, рядом с которым стояла женщина и санитарка, пришедшая заменить судно.

— Прекрасно, — Трубецкой снова обратился ко мне, потом посмотрел на одного из спутников. — Артур, что стоишь?

Тот качнулся, будто что-то вспомнил. Он держал в руках авоську, в которой лежали яблоки и апельсины.

— Примите гостинцы, прошу прощения. Кроме апельсинов в магазине ничего не нашлось, а яблоки из моего сада. «Шампанское», так сорт называется.

Что за стиль разговора у него? Я не ослышался? «Гостинцы»? Правда, как в кино. Каналья, как же я себя неудобно чувствовал. Мне было ужасно стыдно.

Казалось, что мои щёки полыхают, словно Москва с приходом французов в Отечественной войне двенадцатого года.

Я им расколошматил гоночную машину вдребезги, а они принесли яблок и апельсинов, ещё и извиняются передо мной. Лучше бы уж обругали. Это было сродни пытке.

— Да что вы, вам совсем не нужно извиняться, тут уж я должен просить прощения, — выдавил я из себя. — Я прошу извинить меня и обещаю, что отработаю весь причинённый вам ущерб. Я понимаю, что создал вам перед соревнованиями большие проблемы и из-за меня вы пропустите гонку.

На этих словах Соменко нисколько не смягчился в лице, а просто перестал двигать скулами. Артур подошёл, достал принесённое из авоськи и положил на тумбочку рядом со мной.

Слава полез в нагрудный карман рубашки и достал оттуда запечатанную мягкую пачку сигарет «Салют».

— Куришь? — спросил он меня с серьёзным выражением лица, по которому было видно, что ему тоже хочется проявить заботу. Думаю, что где-то в глубине души он понимал, что не стоило тогда надо мной смеяться.

— Нет, — я отрицательно покачал головой.

Слава положил сигареты рядом на тумбочку.

— Ну, ничего страшного, вон мужиков угостишь или докторов.

— Вячеслав… — укоризненно покачал головой Трубецкой.

— А что такого? Игорь Николаевич. Сейчас все врачи курят, хотя и говорят, что это вредно. Подарит кому-нибудь.

— Александр, мы вот по какому делу к вам пришли, — начал объяснять Трубецкой. — Во-первых, вы обязаны знать, что зла на вас мы не держим, и в том, что произошло, есть и моя вина. Мне нужно было тогда на месте поговорить с вами.

Я всё ещё краснел и молча слушал его.

— Во-вторых, к нам приходили из милиции. Мы сказали им, что претензий к вам и вашей семье у команды нет. Совсем закрыть дело уже не получится, но у нас всех есть шанс свести потери к возможному минимуму.

Соменко так и стоял, сложив руки на груди, Артур ему подражал, а Слава держался за металлическую дужку в ногах моей кровати.

— Если вы, Александр, не возражаете, то я готов взять вас на поруки. То есть, другими словами, я поручаюсь за вас, беру на себя ответственность за то, что подобных приключений с вами в будущем происходить не будет.

Мои глаза полезли на лоб от удивления, я чуть не поперхнулся, когда понял, о чём он говорит.

— Вы предлагаете мне место в команде?

Пока это был самый величайший подарок судьбы в моей жизни! В грудной клетке прокатилась волна восторга. Охренеть, каналья! Я всё-таки попаду в команду!

— Не совсем так, но ход вашей мысли верен. Я могу взять вас на поруки при одном условии. Вы приходите в гараж учеником слесаря. Насколько я знаю, вы поступили на дневное отделение в Московский автодорожный институт?

— Да, всё верно.

— Поздравляю. В первое время вам придётся изучать технику безопасности, драить помещение до блеска, словно моряку на боевом корабле в первый год службы, выполнять мелкие поручения членов команды.

— Я на всё согласен! — выпалил я и тут же спохватился. — Только бегать за пивом или водкой в магазин я не буду.

Я невольно перевёл взгляд на Артура. Мне почему-то стало неудобно за свою поспешность.

— Этого не потребуется, но мы не просим ответа прямо сейчас и не торопим вас. Сначала вам нужно выздороветь и выписаться из госпиталя, — он смешно назвал больницу госпиталем. — Затем посоветоваться со своими родными. Причины же вам ясны, Александр?

— Да, конечно, Игорь Николаевич.

— Вне зависимости получите ли вы одобрение, вам придётся посетить милицию, возможно, не один раз.

— Мне матушка уже сказала об этом, она приходила чуть раньше вас.

Трубецкой едва кивнул, улыбнулся и продолжил:

— И наконец, наверное, самое неприятное: если вы придёте в гараж учеником, то вы должны быть готовы к товарищескому суду и серьёзному разговору с руководством автобазы, которое также является руководством нашей гоночной команды.

В груди всё горело. Если всё так, как рассказывает Трубецкой, и менты действительно меня не станут сажать, то я готов.

Ради того, чтобы попасть в команду, я был не прочь спуститься в ад и вернуться обратно. Товарищеский суд для меня не казался помехой.

Я пройду эти несколько часов позора, лишь бы меня приняли. А вообще, зачем этот товарищеский суд? Я тут же ответил себе на этот вопрос. Люди хотят быть уверены, что принимают на работу юношу, который всё осознал и не будет творить такой дикой чепухи в будущем.

— Спасибо вам большое, Игорь Николаевич. И вам, ребята, спасибо большое, — я посмотрел на Артура, Славу и Николая. — Простите меня, что так вышло. Я не хотел разбивать машину.

— Ладно уж, чего после драки кулаками махать…

— Проехали…

Почти одновременно ответили посетители. Только Николай Соменко стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня волком.

— Ну вот и чудесно, — удовлетворённо резюмировал Трубецкой. — Мы пойдём, вы выздоравливайте поскорее, Александр. Кстати, по-моему скромному мнению, вы, Александр, родились в рубашке. И ещё вы были абсолютно правы в прошлую нашу встречу насчёт четвёртого цилиндра на «Волге». Удивительно, что я сам этого не услышал.

Он едва кивнул головой в знак уважения. Я не мог ответить тем же, так как лежал, но тут же спросил его:

— Игорь Николаевич, ваша фамилия… Можно вопрос?

— Слушаю вас, Александр, — он приостановился.

— Вы по дворянской классификации, ну или как там, граф?

Мой вопрос вызвал у него тонкую улыбку.

— Александр, я давно отрёкся от идеи какого-то особого происхождения, от всех своих титулов, не считаю монархию эффективным устройством общества, так же как и легитимной формой правления. Все люди равны. Я такой же, как и вы или, например, ваш отец. Ничем не отличаюсь.

Он закончил, возникла небольшая пауза, которую тут же заполнил Соменко.

— Игорь Николаевич был князем, а не графом, если бы не вернулся из Франции в Советский Союз после Победы.

— Всего доброго, Александр, — Трубецкой ещё раз едва поклонился и направился к выходу.

Я всё ещё обдумывал сказанное и тут же вспомнил, что среди русских эмигрантов первой волны было много гонщиков. Мне хотелось сделать приятно старику, поэтому я сказал:

— Я много читал про ваших.

Он приостановился и теперь поднял от удивления две брови, потом почти рассмеялся своим приятным старческим смехом.

— Про каких наших?

— Про русских гонщиков за границей: Бориса Ивановского, Владимира Нарышкина, Дмитрия Набокова.

— Что же, я приятно удивлён вашей начитанностью, Александр.

— Я и про вас, кажется, тоже читал. Вы выиграли гонку в Италии, на Сицилии. А ездили на «Феррари сто шестьдесят шестом». Под номером «36», вот поэтому у вас на той «Волге» тот же номер. А ещё в повороте, при выходе на набережную, кстати, а в 1950-х там вылетал в море Альберто Аскари, ваш соперник Луи Широн отправил вашу «Феррари» в отбойник. Преднамеренно, из мести за Стеци.

— Это правда, он был другом Стеци, который был весьма разгневан на меня без причины, — Трубецкой наклонил голову в мою сторону.

— Журналисты потом писали, что вы, русский гонщик, сохраняя чувство собственного достоинства, безо всяких эмоций пошли в бар Hotel de Paris запивать горечь неудачи.

Я попал в точку и, по-моему, растрогал старика до слёз, которые на мгновение блеснули в краешке его глаза.

— Александр Сергеевич, я вас недооценил, ну нельзя же так сходу вытаскивать все мои скелеты из шкафа.

Он заинтересованно посмотрел на меня, потом, попрощавшись с остальными пациентами, снова направился к дверям.

Его спутники моментально уставились на меня. В их взглядах я читал немой вопрос: «Да кто ты такой, чёрт тебя подери?».

Я остался доволен произведённым эффектом. Слава и Артур отхватили щелчки по носу, причём на их поле. Да. Сатисфакция за смешки получена сполна.

Судя по выражению лиц, вряд ли у них ещё возникнет желание «шутить».

Трубецкой заинтересованно смотрел на меня пару секунд, потом, попрощавшись с остальными пациентами, снова направился к дверям.

Когда они ушли, азербайджанец Аждар аж подскочил на своей койке.

— Брательник, ты мне скажи, он правда князь, да?

— Ну, вроде правда, я сам только сегодня узнал, но раз он не стал отрицать гонку на Сицилии, то выходит, что правда.

— Брательник, я тебе так скажу, сразу видно по тому, как себя человек ведёт, что он князь.

— Я извиняюсь, может, я один тут такой, а что такое «Феррари»? — спросил меня адвокат.

— Ну, это такая марка итальянская, автомобильная. Очень крутые машины делают, штучные, почти ручной работы.

— А-а-а. Вот не знал, век живи — век учись.

— Вот, честное слово, расскажу моим на базаре, что в палату ко мне настоящий князь приходил — не поверят, — не унимался представитель советской торговли. — Они быстрее поверят, если скажу, что Брежнев приходил.

— Да что вы всё заладили: князь, князь. Будто на нём свет клином сошёлся. Он же сказал, что бывший князь, — подал голос сосед, который молчал всё время, кажется, он был из Полтавы. — Оставьте его в покое. Человек перевоспитался, осознал, живёт счастливую жизнь… Главное, какой он человек. Главное, что он чемпион, а уж князь, царь или сапожник — не важно.

— Брательник, а он только на Сицилии первое место занимал? Здесь, в Союзе, он в твоих чемпионатах есть?

— Нет, я что-то не помню, но я не все результаты гонок наизусть знаю. Надо проверить. Он не выступает, мне кажется.

— Почему не выступает? — спросил киргиз. — Моему отцу семьдесят шесть, долгих лет ему жизни, а он до сих пор нормально водит.

— Ну, возраст уже даёт о себе знать. Всё-таки гоночная машина и обычная легковушка — это разные виды транспорта, тут разная ответственность и риски.

Зачем человеку в этом возрасте рисковать? Он уже и так всё видел, — многозначительно заключил наш местный юрист в палате.

Моя лечащий врач Татьяна Константиновна каждое утро, кроме выходных, совершала обход и никогда не забывала мне уделить немного времени.

Она была приятной и внимательной молодой женщиной. Лучше врача я ещё не встречал.

Каждое утро она очень подробно осматривала и опрашивала меня.

Она рассказывала нам в палате про свой врачебный опыт, ещё будучи участковым врачом.

У неё был особый дар: она умела подбирать «ключик» к каждому своему пациенту для лучшего лечения.

Если кто-то из пациентов не понимал её рекомендаций для лечения, она готова была спокойно повторять снова и снова, разными словами, словно забывая о времени.

Очень терпеливая и добрая. Вот бы таких, как Татьяна Константиновна, во все советские районные поликлиники. Уверен, наши пенсионеры в среднем жили бы до ста лет.

Мы беседовали не только на темы, связанные со здоровьем, но и просто про жизнь. Конечно же, она знала, что я угнал спортивную машину и разбил её.

Кстати, это от неё я узнал, что наши врачи не давали клятвы Гиппократа, а принимали Присягу советского врача.

Утренние разговоры с ней лечили не только тело, но и душу. Она смогла поселить во мне уверенность, что я смогу возместить нанесённый ущерб и команде, и семье.

Хотя, если честно, я до этого в этом очень сомневался. Трубецкой ни слова не сказал о зарплате. Я не знал, сколько времени мне придётся пробыть учеником слесаря.

К тому же я прекрасно знал, что все команды имеют денежные затруднения. Никуда не деться от покупки запчастей, инвентаря, инструмента и снаряжения. А это всё влетало, ох в какую копеечку.

Автоспорт у нас в СССР любительский. Автобаза помогала помещением, иногда запчастями и транспортировкой машины до места проведения гонки. Все остальные расходы висели на команде.

Любишь с горочки кататься — люби и саночки возить.

Выезды на тренировки, бензин, резина, которая «горела» после каждой гонки, билеты членам команды.

Всё это оплачивалось на общественных началах. Клубам и командам при автозаводах было чуть полегче. У них — заводское финансирование.

На том же ралли Кубка мира «Лондон-Мехико» команде «Москвича» сказали: «Тратьте сколько надо», но денег дали мало.

Поговаривают, тысяч двадцать зелёных, то есть американских долларов, на всех. В то время как «Порше» выделил чуть ли не сорок на одну машину.

А вся команда «Роллс-Ройса» потратила под миллион на ту гонку. Миллион! Фантастические деньги.

Нам бы такие — наши машины, наверно, оснастили бы вертикальным взлётом.

Мне наша компания нравилась, несмотря на невесёлый повод, который привёл меня сюда. Дни в больнице пролетали незаметно и проходили весело.

Первым выписали азербайджанца. Он взял с меня обещание пригласить на банкет по случаю празднования моего первого места в «ралли-Монако».

Оставил мне на всякий случай телефон — вдруг Князю что-то понадобится купить на рынке — и пожелал всем скорейшего выздоровления.

Я так и не увидел его любовницу. То ли она приходила в то время, когда я спал, то ли жена ловеласа шуганула её так, что она сочла за лучшее не появляться до самой выписки.

Вместе с Аждаром исчезли толпы шумных родственников, бесконечно таскающих всякую разную еду и напитки, которые мы под конец отдавали медсёстрам и санитаркам. Потому что дефицита или нужды в пище мы не ощущали.

Кстати о пище — еда была очень даже приличная. Я почему-то думал, что будет значительно хуже. Видимо, ориентировался на рассказы тех, кто раньше лежал в простых советских больницах.

Я думал, будет безвкусно и пресно. Ошибался. Кормили нас классно. Особо мне понравилась творожная запеканка. Вспомнил свои пионерские лагеря и каникулы.

Однажды так расхвалил её, что санитарка, разносящая завтраки, не спрашивая, притащила мне добавку.

Мои соседи по палате тоже были довольны.

Видимо, всё же качество и вкус еды зависит от коллектива поваров в каждой отдельно взятой больнице.

После отъезда азербайджанца все, кроме киргиза, немного вздохнули. Тот очень переживал, что попал в больницу во время командировки, и к нему никто не ходит.

Но убеждал, что у них в Киргизии «всё точно так же, как у азербайджанцев». Каждый родственник что-нибудь да принесёт. А родственников — ой как много.

Логика такая: чем больше людей приходит, тем более уважаемый человек лечится в больнице. А чем более уважаемый человек, тем больше внимания ему уделяют доктора и медсёстры. Одним словом, лежат люди в Киргизии не так, как в Москве.

Я не стал уточнять, госпитализируются ли любовницы вместе с пациентами в Душанбе. Не хотел портить картину благостного больничного гостеприимства в Средней Азии и давать Закавказью фору в этом отношении.

Ни для кого не было секретом, что запрещённое многожёнство всё-таки тайно практиковалось в некоторых республиках. Возможно, пальма первенства принадлежала солнечному Азербайджану.

Всё это время мама приходила ко мне ежедневно, несмотря на мои протесты.

Я чувствовал себя уже хорошо. И лечащий врач разрешила мне прогулки. Ещё через пару дней.

Следующим палату покинул прибалт, с которым мы много болтали. Ну как болтали. Он часто был немногословен и медлителен, и паузы в разговоре заполнял я. Его это вполне устраивало.

В Литве, недалеко от Каунаса, на трассе под названием «Неманское кольцо» раньше регулярно проводили соревнования по кольцевым автогонкам, но после реконструкции передали её мотоциклистам.

Он подкупил меня своим обещанием съездить в Латвию на соревнования на Рижское кольцо «Бикерниеки» и прислать фотографии оттуда. Мы обменялись почтовыми адресами.

Мы с ним нашли общий язык не только по теме литовских гонщиков, но и осуждали полузапрещённый, полулегальный хард-рок. Расставались, как добрые приятели, несмотря на разницу в возрасте почти в десять лет.

Немногословного пациента из Полтавы перевели в другое отделение. У него начала скапливаться жидкость в животе. Мы пожелали ему скорейшего выздоровления.

В этот же день вечером моя лечащий врач сообщила, что меня завтра выписывают.

Это известие сильно взволновало меня. Ведь я знал, что мне предстоит визит в милицию, а самое главное — первая встреча с отцом после всего произошедшего.

*На вкладке «Доп. материалы» есть минутное видео той самой гонки 1948 года, Гран-при Монако, где на 0:36 князь Игорь Николаевич Трубецкой проезжает на машине под номером «36».*