"На слишком быстрых скоростях жизни

человеку некогда быть человеком."

Фазиль Искандер

Я молча смотрел на неё.

— Ты меня слышишь? Если слышишь и понимаешь, то подай какой-нибудь знак.

Я дважды сомкнул ресницы. Наверное, я мог бы ответить ей голосом, но что-то мне мешало.

— Прекрасно, Саша. Я твой лечащий врач Татьяна Константиновна Черчесова. Ты попал в автомобильную аварию и сейчас находишься в Первой Градской больнице Москвы. В отделении реанимации. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Я снова моргнул. Как потом выяснилось, Татьяна Константиновна оказалась отличным врачом. Лучшим из тех, что я когда-либо видел.

— Ты помнишь, что с тобой произошло?

В сознании мелькнула горная дорога, машина с включёнными мигалками, пробитые пулями лобовое и подголовник, а потом всё растворилось. И я снова увидел перед собой лицо доктора Черчесовой.

Я хотел было покачать головой, чтобы дать понять, что не особо помню, но боль в шее не дала мне это сделать. Я попробовал привстать.

— Лежи, лежи. Пока тебе нужен покой, — доктор заметила, что моё лицо исказилось от боли, и остановила меня, положив свою маленькую изящную ладонь на плечо, — твои родные в курсе, что ты лежишь здесь в реанимации. В первые два дня приходила твоя мама, дежурила, но мы отправили её домой. Пока тебя не переведут в общую палату, делать ей здесь нечего. Но она звонит каждый день, интересуется.

Мама? Два дня? Если я правильно понял лечащего врача, здесь лежу уже больше двух дней.

Она представила мне женщину, стоящую рядом с ней. Она оказалась старшей медсестрой.

— Если что-то будет нужно, ты не стесняйся — говори. Я на ночь пошлю к тебе медсестру.

Я хотел что-то сострить в ответ типа того, что пока не стоит — у меня болит голова, лучше как-нибудь в следующий раз.

Но снова не стал разговаривать. Губы мои слиплись, а изо рта торчала трубка аппарата искусственной вентиляции лёгких. В этот день, как потом оказалось, дежурила самая лучшая смена медперсонала.

Мы, лечащий врач, мне мило улыбнулась и покинула помещение реанимации. Я ещё раз огляделся и увидел, что кроме старшей медсестры в отделении дежурят ещё две её коллеги.

Они, как бабочки, кружились возле пациентов, с улыбкой и ласковыми словами исполняли любое их желание, а главное — быстро.

Особенно бросалась в глаза то, что бабушки-больные иногда ворчали на них, но медсёстры с неизменной улыбкой исполняли все их прихоти.

Я мысленно похвалил медсестёр: какие же они душки и молодцы. Через некоторое время я всё-таки набрался сил и заговорил с одной из них.

На мой вопрос, какое сегодня число, самая моложавая медсестра ответила, что сегодня 15 июля 1978 года.

— Если тебе что-то нужно, то ты не стесняйся и говори. Утку или подушку тебе поправить? Кушать пока тебе нельзя, всё необходимое твой организм получает через капельницу.

Мне очень захотелось отблагодарить этих женщин за отзывчивость и сердечность. Судя по рассказам старших, не часто такое встретишь.

И я пообещал себе, что привезу им фруктов после выписки.

Они помогали друг другу, не уклоняясь и не перекладывая на других более сложную работу или неприятную.

Такое поведение на работе нужно поощрять.

А вот на следующий день пришла совсем другая смена.

Только тут я вспомнил про человеческий фактор.

Вроде бы одна страна, одна столица, одна больница, один главврач, одна работа, а оказывается, что исполнять её можно по-разному.

Людям в новой смене будто подменили души и мозги. Никого не допросишься, ничего не узнаешь.

На просьбы — ноль внимания, будто и нет никаких больных. Они не торопясь, с большой неохотой выполняли назначения врачей.

Зато сами все ходили с руками в карманах халатов, словно перед тобой минимум заведующая отделением, а не медсестра.

Все такие деловые, особенно лысый молодой мужик, от которого постоянно разило дешёвым табаком. Похоже на то, что он курил свою «Приму» прямо в отделении, в комнате для медсестёр.

Одной пациентке он нагрубил, когда та о чём-то попросила. Было далеко, и я расслышал только ответ медбрата:

— Глаза бы мои вас не видели, как же вы все осточертели со своими хотелками! Хрен тебе, перетрёшься. Тут тебе не санаторий и не дом отдыха.

Он ушёл и больше к ней не подошёл.

Меня это очень злило. Ладно я — могу потерпеть, но бабушкам после операций было тяжко.

Около меня лежала одна такая пожилая, немощная женщина.

Ей очень долго не несли капельницу, и мне пришлось вмешаться.

Когда мимо в очередной раз фланировала медсестра, я громко подозвал её.

— Чего тебе? — бесцеремонно обратилась она ко мне с недовольной гримасой.

— Если ты сейчас же не принесёшь капельницу и не поставишь вон той больной, — я кивнул в сторону бабушки, ждущей внимания уже третий час, — то я сорву к едрёной фене все эти грёбаные трубки и сам схожу к главврачу за капельницей.

— Ой, напугал ежа голой задницей, — она ответила с вызовом.

— Так, хорошо… — я начал приподниматься и взялся за трубку, идущую к ИВЛ.

— Стой. Ладно. Я иду.

— Хорошо, жду ровно минуту, — я посмотрел на часы на стене и засек время, — ещё вон та бабушка просит измерить ей давление и дать таблетку.

Я показал ещё на одну пожилую пациентку.

— Уймись, я сказала, сейчас всё принесу, — медсестра почувствовала, что запахло жареным.

Она действительно сходила и вернулась с «вешалкой» для капельницы, вместе с ней пришёл тот лысый, от которого разило.

Он начал мерить давление, бросая злобные взгляды в мою сторону. Но, видимо, не решился комментировать, потому что каждый раз натыкался на мои холодные зрачки.

Лысый даже потом молча принёс лекарство, нормализующее давление.

Когда они удалились, бабушки поблагодарили меня за помощь, поцокали языком, пообсуждали безразличие медперсонала.

За весь оставшийся день они не сделали почти ничего, а после отбоя, видимо, решили устроить сабантуйчик. Курили, гудели, громко смеялись.

Двери в комнату персонала были открыты, и всё происходящее отлично слышно.

Пациенты на своих кроватях ворочались. Они все возрастные — разве тут уснёшь в таком гвалте.

На следующее утро вышла новая смена, третья. Она была не так плоха, как «вторая», но хуже, чем «первая», которой я восторгался позавчера.

В этой смене меня поразил молодой парнишка — медбрат. Он был примерно моего возраста, видимо, студент медучилища.

Пришёл раньше всех и начал наводить чистоту и порядок кругом. Вот надо же, как отличаются люди на одном и том же рабочем месте.

Он вынес все утки и судна. Потом протёр дезинфицирующим раствором все тумбочки, подоконники, спинки кроватей. Вымыл полы, а потом поправил всем желающим постель и подушки.

Такого и на больничную Доску Почёта представить не жалко. Молодец парень.

Правда, он был один такой инициативный. Его коллеги-медсёстры такого рьяного старания не проявили. Но всё же они откликались на просьбы, пусть и не все.

Нормально, без грубости и фамильярности общались с больными. Выполняли назначения врачей, не суетились, но и не затягивали с процедурами.

Утром пришла Татьяна Константиновна в белом халате с фонендоскопом на шее. Осмотрев меня, послушав и померив давление, она удовлетворённо кивнула. Потом спросила, беспокоит ли меня что-нибудь.

А меня сильно беспокоили две вещи. Во-первых, я знал, что мне придётся отвечать за угон и дела, которые я натворил с чужой машиной. Но я был полон желания отработать, возместить ущерб и искупить свою вину.

А во-вторых, я не стал ей рассказывать, что до сих пор находился под огромным впечатлением от увиденного в сегодняшнем сне, в котором я находился за рулём нереально красивой и очень быстрой машины.

Я не знал, как описать словами её и мои ощущения от вождения этого мощного болида. Не знал, почему во сне меня преследовали не менее красивые автомобили, на одном из которых была надпись русскими буквами «полиция» вместо «милиции».

Как описать горную дорогу, проходящую то ли в Крыму, то ли на Кавказе. Откуда-то я точно знал, что мои преследователи ехали на чехословацкой и немецких машинах.

Единственное, что меня беспокоило в то утро — смогу ли я испытать такие же ощущения в реальной жизни, как испытал во сне. Смогу ли когда-нибудь оказаться за рулём этой ве…

После утреннего обхода, ближе к десяти часам утра, меня отключили от аппарата искусственного дыхания. Прокапали капельницу.

Затем ко мне подошла одна из медсестёр и сообщила, что меня переводят из реанимации в общую палату и она будет меня сопровождать. Передала больничную пижаму и попросила её надеть.

Спросила, знаю ли я, где мои вещи.

— Я совсем не помню, как меня сюда привезли. Поэтому ничего не знаю про вещи.

Она ушла что-то уточнять, а я стал прощаться с соседями и желать им скорейшего выздоровления.

Через пару минут медсестра вернулась и сказала, что мою одежду забрала мама.

— Если ты готов, то мы можем идти.

Я встал с кровати, она попыталась меня поддержать, но я отказался. Я уже прошёлся немного в пижаме, пока она отсутствовала, и чувствовал себя вполне сносно.

Через полчаса я оказался в общей палате на шесть человек. Стены, покрашенные до середины в светло-салатовый цвет. Несмотря на такое количество людей, общая палата — это всё же свобода. Это был настоящий мини-срез общества нашего СССР.

В палате вместе со мной, русским из Москвы, лежали пациенты из Молдавии, Прибалтики, Украины, Киргизии и азербайджанец Аждар то ли из Батуми, то ли из Баку.

Конечно, я прекрасно знаю, что Батуми находится в Грузии, но судя по разговору, Аждар жил и там и там, на два города.

А работал он товароведом на Рогожском рынке. Как я понял, это было и плюсом и минусом для тех, кто лежал в палате, потому что его койку постоянно осаждали многочисленные родственники, друзья и коллеги.

Посетители одаривали всех в палате и в отделении угощениями, но были очень шумными. Рядом с Аждаром постоянно кто-то находился.

Всё это мне поведал сосед справа, пятидесятилетний мужик из Киргизии, шёпотом пожаловавшийся в первое же утро на то, что посетители товароведа приходили в любое время, даже после отбоя, когда к этому больному подошёл врач.

А его любовница Зара так вообще несколько раз оставалась сидеть рядом с ним на ночь. Но всё было «культурно», никаких «штучек».

Я посмотрел на тучную темноволосую женщину рядом с кроватью азербайджанца, но киргиз отрицательно замотал головой.

— Нет, нет. Не смотри. Это его жена, а Зара сейчас прячется где-то во дворе и ждёт, когда эта уйдёт, — он снова сказал мне всё это шёпотом, широко раскрывая глаза, видимо, для большей убедительности.

Жена Аждара повернула голову в нашу сторону, почувствовав, что разговор идёт о ней с супругой, но скорее всего ничего не расслышала, потому что киргиз лежал к ней спиной.

В этот момент в палату впорхнула моя матушка, запыхавшись от быстрого шага.

— Алекс! — она с детства меня так называла. Не обращая ни на кого внимания, она бросилась к моей койке, наклонилась, обняла меня и поцеловала в щёку, — как ты, сынок?

При этом улыбаясь, она заглянула мне в глаза и начала гладить щёку.

— Я нормально, мам. Ну всё, хватит, — меня немного стесняла её нежность и открытое выражение материнских чувств, ведь я уже ощущал себя взрослым мужчиной.

Разве взрослому мужчине подобает принимать эти телячьи нежности?

Матушка ничего не ответила на это, ещё раз улыбнулась, осмотрелась и поздоровалась с окружающими.

— Я тебе яблоки принесла, мне только с утра позвонили на работу, сказали, что тебя перевели в общую палату из реанимации, я ничего не успела приготовить. Что хотелось бы покушать?

— Мам, ничего не надо, тут нормально кормят, не беспокойся за меня, — соврал я, не желая обременять её готовкой и доставкой домашней еды в больницу. На самом деле я не знал, как кормят в больнице, потому что ещё ни разу не ел. Когда я очнулся в реанимации, все нужные организму вещества и минералы вводили через капельницу.

— Как ты себя чувствуешь? Это твой лечащий врач? — она с надеждой посмотрела на доктора, стоящего у кровати азербайджанского торгаша-ловеласа.

— Нет, моего врача зовут Татьяна Константиновна Черчесова. Её сейчас нет. Она придёт уже завтра утром. Замечательная женщина. Говорит, что я родился в рубашке.

Матушка меня внимательно слушала с немного встревоженным выражением лица.

— Сказала, что при таком ударе другие ломают шеи или получают тяжелые сотрясения мозга, а я отделался ссадинами… — я запнулся, потому что увидел, как в уголках маминых глаз блеснули слёзы, — мам, прости. Я не хотел. Сам не знаю, как всё это получилось.

— Ничего, главное, что ты жив, — она вымученно улыбалась, достав платок и смахивая кончиками слёзы из своих испуганных глаз, — всё уже позади.

Мне стало не по себе от жгучего стыда. Лучше бы я этого не видел. Не зная, как успокоить маму, я решил перевести тему.

— Как там отец? Он не приходил в больницу?

— Папа нормально. Он всё уладил с этой машиной, с «Москвичом». Ему пришлось отдать…

— Что?

Мама опустила глаза.

— Ему пришлось отдать нашу «Копейку» тем людям. Оформили через комиссионку. Он, конечно, очень переживал, был сам не свой, но уже смирился.

— Что? Отдал машину? Вот чёрт! Нет! — раздался негромкий шлепок. Я непроизвольно прикрыл лицо ладонями быстрым движением.

Что же я натворил? Это просто кошмар! Как же так? Я был растерян, впервые за долгое время. В душе засвербило, дыхание приостановилось, и горлу подкатил комок какого-то дикого сожаления.

Кисти всё ещё были прижаты к лицу. По мере того как ладони медленно скользили вниз к подбородку, открывая глазам пространство палаты с находящимися в нём людьми, ко мне приходило новое осознание того, что произошло.

До этой минуты я был уверен, что смогу сам отработать и возместить причинённый ущерб команде, у которой угнал гоночный четыреста двенадцатый «Москвич».

Я видел, как десятки разбитых во время гонок машин восстанавливаются и снова встают в строй.

Но чтобы понять меня и мои эмоции, надо было знать, как жила моя семья и что для отца значили его «Жигули» первой модели. Впрочем, так же, как и для всех нас.

Несмотря на то что семья входила в четыре с половиной процента «счастливых обладателей» личного автомобиля, мы жили исключительно бедно.

Мне сложно в этом признаваться, но мой отец был настоящим скрягой, скулдыжником, скупцом.

Мои родители никогда ничего не праздновали. Ни Нового года, ни 8 Марта, ни 23 Февраля. Не дарили подарков, не собирались всей семьёй за столом.

Не устраивали торжества в честь дня рождения членов семьи. И я, конечно же, тут не был исключением.

С самого начала их совместной с мамой жизни отец был одержим желанием скопить денег на новенькую «Ладу», мама не могла сопротивляться этому и молча поддерживала мужа.

Она старалась как могла решать наши с младшей сестрой материальные проблемы. Но небольшая зарплата методиста в школе-интернате — девяносто рублей в месяц — не давала особо шиковать.

Насколько я понимаю, вся зарплата отца шла в «автокопилку».

Мне никогда не покупали новую одежду, даже школьную форму отдавали подруги матушки с работы от более старших ребят.

Я донашивал чужие штаны, ботинки, куртки и портфели.

Наша семья ни разу не ездила отдыхать в отпуск.

В детстве я думал, что все живут так же, как и мы, пока не узнал, что одноклассники получают пусть и небольшие, но подарки на Новый год и дни рождения. Это было в классе третьем или четвёртом. Точно не помню.

Это открытие поразило меня. Я пришёл домой и спросил за скромным ужином из перловой каши у родителей про празднование дней рождений в семьях моих школьных друзей.

— Мам, а почему мы никогда не отмечаем твой день рождения? Ведь у других моих друзей всем отмечают.

Мама густо покраснела и опустила голову ниже плеч.

— Спроси у папы, сынок.

Я удивлённо посмотрел на родителей. Отец ответил с наигранным весельем, не дожидаясь повторения моего вопроса:

— Потому что мы собираем деньги на машину. Ты же хочешь, чтобы у нас была машина, хочешь на ней кататься?

— А куда на ней можно будет кататься?

Отец оглядел нас и торжественно заявил:

— А куда хочешь! Хоть на море, а хоть к бабушке в деревню. Хочешь на море?

— Ух ты! Хочу, конечно!

— Вот и хорошо. А у твоих друзей машины не будет. Они все деньги сжигают на непонятные развлечения, дни рождения всякие и другие праздники.

— А когда у нас будет машина?

— Пока не знаю, но думаю, что скоро.

— Пап, а когда у нас уже будет машина, мы станем праздновать дни рождения и дарить подарки?

— Вот когда будет, тогда и поговорим. Посмотрим, в общем.

Отец довольно откинулся на спинку стула и осмотрел своё семейство.

После того как у нас появилась машина — отец отстоял очередь на работе, — появились новые потребности. Ведь расходы, связанные с владением личного транспорта, бесконечны — железному коню требовался гараж, который тоже стоит немалых денег.

Через несколько лет семья скопила на гараж и внесла первый взнос в гаражный кооператив. Тут уже пошли разговоры о том, что неплохо было бы иметь дачу.

Лет в тринадцать я понял, что до празднований дней рождений у нас в семье никогда не дойдёт.

Но надо отдать моему папе должное: обещание съездить на море он всё же сдержал.

Мы действительно пару раз съездили в Кабардинку на Чёрное море, и я, конечно же, влюбился в дальние путешествия на машине и во всё, что связано с автомобилями.

Ну а кто этим не болел? Все пацаны моего возраста грезили оказаться за рулём машины, мечтали научиться водить.

Ещё отец часто брал меня с собой в гараж. Он ходил туда с завидной регулярностью два раза в неделю, полировал, натирал свою «ласточку», всячески ухаживал за ней.

Ставил новые запчасти, ремонтировал её и рассказывал об устройстве автомобиля, показывал, как менять колодки, масло, жидкости.

Иногда у меня возникало очень чёткое ощущение, что он любит свою «копейку» больше, чем нас — своих детей и жену.

Можно было сказать, что отец обожает и боготворит свою машину и даже готов пожертвовать ради неё всем остальным.

Я находил это довольно странным, но так же, как и мама, смирился с причудами отца. Его страсть к «Жигулям» частично передалась мне.

И вот теперь он отдал её. Свою любимицу, отраду и усладу жизни! Отдал из-за меня, взамен разбитого «Москвича». Как так? Как же это всё могло произойти?

К пятнадцати годам я уже был одержим автомобилями, зачитывал до дыр все номера журнала «За рулём». Собирал любую информацию о машинах и особенно о гонках.

Это было довольно сложно делать, потому что у меня всё ещё не было карманных денег. Добывал, обменивал иностранные журналы, наклейки и фотографии на автомобильную тематику.

Но вскоре я кое-что придумал…