Кабинет Хранительницы выглядел иначе, чем утром. Длинный стол из тёмного дерева, ещё вчера заваленный картами и донесениями, расчистили и отполировали. На нём стояли две скрижали, плоские артефактные экраны, каждый размером с развёрнутую книгу. На каждой скрижали развернулась мозаика из лиц: головы правителей, чьи слова определяли судьбу миллионов.

Мари-Луиз сидела во главе стола, выпрямив спину, с лицом, на котором не осталось ни тени утренней усталости. Хранительница выглядела так, будто провела перед зеркалом час, хотя я знал, что последние сутки она спала от силы три. Я занял место по правую руку, так что она попадала в кадр самым краем, и расположение это было неслучайным. Каждый из присутствующих на связи должен был увидеть, что князь Угрюмский сидит рядом с хозяйкой Бастиона, а не где-то в гостевом домике.

На скрижалях покачивались двадцать с лишним лиц, и за любым из них стояла собственная политическая повестка, которая была важнее Абсолюта, пока Абсолют оставался далеко, не угрожая напрямую их собственным владениям.

Собравшихся можно было бы назвать сливками общества, если бы эти сливки не были сняты с молока, которое давно прокисло, превратившись даже не в сыр с плесенью, а в плесень на стенках давно забытого горшка. Половину этих людей я бы в первой жизни не пустил дальше порога шатра, а вторую половину пустил бы, но только под присмотром охраны и пересчитав серебро после их ухода.

Содружество и Восточную Европу представляли Голицын из Москвы, Посадник из Новгорода, молодой Кирилл Потёмкин из Смоленска, Светлояров из Новосибирска, Мономахов из Киева, Ягеллонка из Варшавы. От Западной Европы присутствовали герцог Альбрехт Габсбург из Берлина и герцог Массимилиано Сфорца из Милана; рамка Хильдеберта Меровинга из Парижа оставалась демонстративно пустой. Ближний Восток прислал Давида Багратуни из Еревана и султана Мехмеда XI Дамира из Стамбула. Американские Бастионы представляли сама Мари-Луиз, президент Хендрик ван дер Берг из Нового Амстердама и директор Абнер Уитмор из Сан-Франциско. Южная Америка выставила представителя Верховного Конклава из Куско, консула Изабелу Верде из Вердеполиса и сенатора Рикардо Агирре из Серебряного Союза. Восточную Азию в одиночку представлял сёгун Нарикацу Токугава из Хэйан-кё; рамки королевства Корё и двух китайских префектур с Бастионами оставались пусты.

Я видел подобные собрания в первой жизни. Вожди племён, конунги, старейшины родов — те же яйца, вид в профиль. Каждый слушал с единственной целью: прикинуть, какую выгоду можно извлечь из сказанного, или хотя бы помешать врагам и так называемым союзникам извлечь эту самую выгоду.

Мари-Луиз заговорила. Преамбулу она уложила в минуту: обрисовала обстановку, обозначила угрозу и необходимость совместных действий. Хранительница не распылялась на подробности и передала слово мне.

Я говорил так, как привык говорить на военных советах: коротко и без эвфемизмов. Возле Детройта открылся стабильный портал за Грань, в иной мир, откуда приходят Бездушные; через него непрерывно идут подкрепления. Из портала вышла сущность четвёртой трансформации, Абсолют, которая закрепилась в кратере и выстраивает вокруг себя армию. По нашим оценкам, к исходу третьих суток численность перевалит за десятки тысяч единиц.

Двадцать с лишним лиц на скрижалях замерли. Несколько секунд я слышал только негромкий гул связи, а потом началось.

— Простите, князь Платонов, — первым заговорил представитель Конклава из Куско, пожилой мужчина с морщинистым лицом, — вы сказали «портал за Грань»? Портал в мир Бездушных? Откуда у нас основания считать, что таковой существует?

Агирре из Буэнос-Айреса подхватил:

— Целый мир Бездушных — это всё-таки скорее из области гипотез, не так ли?

Я не стал спорить. Для многих из присутствующих само существование портала в мир Бездушных звучало как бред, а целый мир, населённый этими тварями, и вовсе противоречил всему, чему учили академии.

— Мне доводилось дважды видеть подобные порталы, — ответил я ровно. — Существование иной реальности, откуда приходят Бездушные, не вызывает у меня сомнений.

О Том-кто-за-Гранью и наших двух беседах я рассказывать не стал. Для этого собрания подобные подробности были бы лишними и только подорвали бы доверие к остальным моим словам.

Смысл сказанного мной все уловили достаточно чётко: всё это время человечество считало Бездушных локальной угрозой, порождением собственного мира, а они оказались вторжением извне. Последствия для всех были огромными, и каждый сидящий за этим столом должен был это осмыслить.

Ядвига подняла руку — жест неожиданно школьный, учитывая её возраст и статус.

— Предлагаю обсудить эту занимательную теорию в другой раз, — произнесла княгиня сухо. — Сейчас перед нами конкретная проблема прикладного характера — Абсолют возле крупного города. Сосредоточимся на ней.

Герцог Габсбург подался к скрижали. На худощавом лице с высоким лбом и залысинами читалось вежливое недоверие.

— Четвёртая трансформация? Абсолют?.. — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Позвольте напомнить собравшимся, что за последнюю тысячу лет зафиксировано ровно три появления подобных существ. Последнее — четыреста лет назад. Предпоследнее — более тысячи лет назад. Эти создания — уровень угрозы из учебников истории, а не из оперативных сводок. Не является ли произошедшее в Детройте сильной, но вполне обычной вспышкой некроактивности, раздутой до вселенских масштабов паникующим гарнизоном?

За вопросом стоял холодный расчёт. Если угрозы нет, Детройт превращается в некомпетентный Бастион, потерявший контроль над ситуацией и выпрашивающий помощь у заклятых друзей. И я, князь из далёкого Угрюма, выгляжу как человек, раздувающий панику ради собственных политических целей.

Сенатор Агирре поддержал Габсбурга, хотя тон его звучал скорее осторожно, чем снисходительно.

— Серебряный Союз уважает Детройт, — проговорил он, развернув ладони в примирительном жесте, — однако прежде чем отправлять людей через полмира, я хотел бы увидеть доказательства. Некроактивность — да. Прорыв — допускаю. Абсолют? Сомнительно. Возможно, гарнизон столкнулся с мощным Лордом и, не имея опыта борьбы с высшими формами, ошибочно классифицировал его.

Посадник из Новгорода не проронил ни слова, и его молчание было красноречивее любой реплики: он ждал, куда качнётся большинство, чтобы примкнуть к победившей стороне.

Я повернулся к Лавалле и коротко кивнул. Начальник гарнизона, сидевший чуть поодаль от стола со сломанной рукой на перевязи, молча поднялся и вывел на скрижали запись аэросъёмки. Зернистое изображение с ночных дронов развернулось перед собравшимися: кратер, чёрный туман, расползающаяся мёртвая зона, организованные колонны Бездушных, двигавшиеся концентрическими кругами. Потом — крупный план. Силуэт в центре кратера. Три сросшихся тела, общая сердечная полость, пульсирующая синим, размеры, исключавшие любую известную трансформацию ниже четвёртой. И убийственная аура — живой некроэнергетический туман, растекавшийся на сотни метров от эпицентра. Даже на зернистой записи было видно, что это не Жнец и не Кощей: и масштаб, и форма существа не вписывались ни в одну известную классификацию. Пространства для иной интерпретаций не оставалось.

На этот раз тишина длилась заметно дольше.

Консул Изабела Верде из Вердеполиса нарушила её первой, и голос её звучал спокойно, с нотой, которую я определил как контролируемый страх:

— Движется ли эта… тварь в сторону населённых пунктов?

— Пока нет, — ответил я. — Абсолют закрепляется, строит армию. Фаза закрепления конечна, за ней последует марш. Когда это произойдёт, гарнизон Детройта не удержит город. Ни один одиночный Бастион не сдержит такую угрозу.

Светлояров кашлянул в трубку и заговорил своим мягким, чуть извиняющимся тоном:

— Позвольте дополнить, коллеги. Существует сравнительный пример, который стоит вспомнить. 1608 год, бассейн реки Подкаменной Тунгуски, период Смуты в тогда ещё Русском царстве. Третий зафиксированный Абсолют — Иссушение. К тому моменту мир успел крепко забыть об их существовании: предыдущий появлялся более семи веков назад. Раздробленные русские княжества сочли первые признаки прорыва обычным усилением Гона. Когда разобрались, что происходит, было почти поздно.

Он выдержал паузу, и я заметил, как несколько лиц на скрижалях подались ближе к своим экранам.

— Сразиться с Иссушением вышли трое: двое сильных Архимагистров из старых сибирских родов Кучумовичей и Юсуповых, каждый с собственной свитой, и эвенкийский шаман сопоставимого ранга, чьё имя история не сохранила. Троица не уничтожила Абсолюта, — продолжил Светлояров, — они развернули ритуал в обратную сторону, использовав наполовину вышедшее тело Абсолюта как пробку, а себя — как замок. Все трое погибли. Чудом спасся один человек из княжеской свиты. Над тайгой произошёл взрыв небывалых масштабов. Деревья на тысячах квадратных километров легли веером от эпицентра, не от удара сверху, а от хлопка изнутри. Ни кратеров, ни осколков не осталось. Иссушение и по сей день заперто в Тунгуске — не уничтожено, а запечатано. Трезвая оценка угрозы и адекватные меры противодействия — вот что нам необходимо.

Об Иссушении я не знал. В мою первую жизнь тунгусская тайга была безлюдным краем, и никаких Абсолютов в ней не запирали. Я мысленно отложил эти сведения для отдельного разговора со Светлояровым и подхватил его слова:

— Я могу дополнить историческую картину. Два более ранних случая подтверждают масштаб угрозы. Абсолют по имени Тлен был уничтожен Грандмагистром из Хорезма, — имя я намеренно не стал называть, чтобы не демонстрировать поразительную осведомлённость. — Известно лишь, что он пал в том бою, а песок на километры превратился в стекло. Огонь не погас и по сей день — это знаменитые «Врата Ада» в Каракумах. Второго Абсолюта, Мора, уничтожили у излучины могучей реки. Озеро испарилось от выброса энергии, горы покрылись трещинами — это нынешняя Самарская Лука, где Волга делает петлю, и Жигулёвские горы, испещрённые провалами. Речь идёт об угрозе, сопоставимой со стихийным бедствием континентального масштаба.

— Откуда у вас такие подробности, князь Платонов? — перебил Габсбург, и голос его стал на полтона суше. — В открытых архивах этого нет. Европейские историки изучали оба предположительных контакта с Абсолютами тысячелетней давности, и наши сведения значительно скуднее ваших.

Чёрт…

Попытка придержать часть информации не помогла. У собравшихся всё равно возникли вопросы.

— Род Рюриковичей хранит собственные архивы, недоступные прочим, — ответил я, не меняя тона. — Бой возле Самарской Луки произошёл на землях, которые когда-то принадлежали одной из ветвей моего рода, а бой возле «Врат Ада» был описан в древнем трактате, который купил мой предок.

Герцог замолчал. Губы его сжались в белую линию. Сёгун Нарикацу Токугава, до этого слушавший с непроницаемым лицом, чуть наклонил голову — жест, который мог означать и уважение, и скепсис. Голицын посмотрел на меня задумчиво: он знал меня достаточно, чтобы понимать, что я не лгу, но и не говорю всей правды. Представитель Бастиона Куско переглянулся с Агирре. Подозрение читалось на нескольких лицах, однако доказать было нечего.

Голицын перевёл разговор к делу, и внимание собравшихся переключилось на него.

— Предлагаю санкционировать активацию Арбитров, — произнёс московский князь негромко, весомо. — Это наш сильнейший инструмент, созданный для угроз, с которыми не справляется один Бастион.

Как он забавно завуалировал истинное предназначение группы — ликвидировать непокорных магов, представляющих угрозу для текущего статуса-кво.

— Я предпринял попытку связаться с Грандмагистром Дондуковым через его родственников, — продолжил Дмитрий Валерьянович. — Результат — вежливый отказ, ссылка на ухудшившееся здоровье. Человечество само по себе, господа. Поэтому предлагаю задействовать то, что у нас есть.

— А что насчёт Грандмагистра Хэммонда? — подал голос султан Мехмед из Стамбула.

Директор Уитмор из Сан-Франциско покачал головой. Улыбка на его лице не достигала глаз.

— С Элайджей Хэммондом ни разу не удалось наладить контакт. К сожалению, он недоговороспособен. Живёт по собственным правилам уже тридцать лет. Ждать от него помощи не стоит.

— Лишь бы не навредил, — добавил негромко президент ван дер Берг из Нового Амстердама.

И в этот момент началось то, что я ненавидел больше всего. Торг. Потому что Арбитры были не просто подразделением. Они были витриной. Каждый Бастион, чей представитель состоял в отряде, получал статус и признание: наш человек решает мировые проблемы, без нас вы не справитесь. Голосование за активацию означало помощь Детройту, но одновременно — возможность выпятить свой Бастион, свою мощь и незаменимость.

Голицын заговорил первым и сделал это элегантно:

— Архимагистр Велеславский, сильнейший металломант Содружества, готов выступить в любой момент, — князь выдержал чётко отмеренную паузу. — Впрочем, — добавил он с усмешкой, которую мог заметить только внимательный наблюдатель, — возможно, этот титул несколько устарел. Текущая ситуация покажет, где кроется истина.

Взгляд Дмитрия скользнул по мне, мимолётный, но считываемый. Я понял: московский князь только что предложил миру сравнить двух металломантов и сделал это из чистого политического расчёта. Если я окажусь сильнее Велеславского, это возвысит и Содружество, и лично Голицына как моего союзника.

Альбрехт Габсбург не позволил молчанию повиснуть надолго.

— Архимагистр Клара фон Герсдорф, глава оперативной группы Арбитров, будет координировать действия подразделения на месте, — объявил герцог, и голос его звенел от тщательно контролируемой гордости. — Берлинский Феникс возьмёт ситуацию под контроль. Можете быть уверены.

Акцент на «возьмёт под контроль» прозвучал как завуалированная пощёчина: мол, Детройт и Платонов не справляются, а вот некий «Феникс» разберётся. Мари-Луиз стиснула пальцы под столом, но лицо Хранительницы осталось неподвижным.

Мехмед XI Дамир из Стамбула неторопливо взял слово. Грузный мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородой и тяжёлыми кольцами на пальцах, султан говорил так, словно каждое его слово прямо в моменте вырезал в камне некий старательный гравёр. Впрочем, я бы не удивился, если бы это было правдой.

— Бастион Стамбула окажет всестороннюю поддержку Детройту. В составе Арбитров находится уважаемый Юсуф аль-Хаттаб, да благословит его Пророк, из братства Ахль-и хавас. Его искусство геомантии, усиленное арабесками и боевыми мандалами, известно от Босфора до Инда.

Султан произнёс это с достоинством и без излишней пассивной агрессии. Подтекст всё равно читался безошибочно: османская магическая школа — древнейшая из боевых традиций мира, и Стамбул не собирался об этом забывать.

Сёгун Нарикацу Токугава обошёлся парой предложений. Худощавый мужчина с неподвижным лицом, одетый так, будто только что встал от стола, где придавался каллиграфии, он говорил коротко и весомо:

— Бастион Хэйан-кё направил в Арбитры мою племянницу, Архимагистра Томоэ Токугаву. Несмотря на юный возраст, она уже доказала, что заслуживает своего места в доблестных рядах отряда. Это наш вклад в общее дело.

Голос был ровным, но я расслышал гордость: сёгун выставлял двадцатилетнюю девчонку-Архимагистра как доказательство того, что Полуденные острова растят гениев, которых весь мир вынужден заимствовать.

Герцог Массимилиано Сфорца из Милана выразил полную поддержку. Черноволосый красавец лет пятидесяти с холёным лицом и голосом, которому самое место было бы на оперной сцене, он произнёс свою реплику с покровительственной теплотой:

— В составе Арбитров находится достопочтенный маркиз Энцо Висконти. Человек чести и клинка, который не подведёт славных жителей Детройта.

Сфорца произнёс это так, словно Детройт был бедным чумазым родственником, которому щедрый дядюшка из Милана великодушно протянул руку.

Сенатор Агирре, минуту назад сомневавшийся в самом существовании Абсолюта, поменял свою позицию на сто восемьдесят градусов после записи аэросъёмки.

— Серебряный Союз подтверждает участие, — заявил он, выпрямив спину. — В рядах Арбитров — Маркос Уртадо из Буэнос-Айреса, лучший из бойцов южного полушария.

Слово «лучший» Агирре выделил так, что оно повисло над столом как знамя: за ним стояла гордость за страну, которая выращивает бойцов мирового уровня, и сенатор хотел, чтобы все это запомнили.

Представитель Конклава из Куско говорила мало. Пожилая женщина в ярких тканях, с лицом, словно вырезанным из тёмного дерева, она ограничилась сутью:

— Конклав поддерживает активацию. Андская Конфедерация пришлёт две сотни воинов из горных гарнизонов, привычных к бою в экстремальных условиях.

Помощь скромная по масштабам, Куско находился далеко, и сам факт участия уже являлся добрым жестом. Я отметил, что Конклав не хвастался, не выпячивал имён. Редкое качество за этим столом.

Консул Верде из Вердеполиса предложила логистическую поддержку:

— Парящий город располагает скоростными порталами, способными перебрасывать грузы на межконтинентальные расстояния быстрее наземных станций. Если Детройту потребуется срочная поставка Эссенции или эвакуация — Вердеполис обеспечит всё это.

Голос консула звучал мягко и по-деловому, без тени бравады. Я решил, что Верде — одна из немногих людей за этим столом, кто думает о деле, а не о том, как эффектнее подать своё участие.

Я слышал о Вердеполисе немного, но каждый слух стоил десятка фактов. Город, парящий над амазонской сельвой в непроницаемой пелене облаков, куда не долетали ни дроны, ни разведчики; город, который торговал с миром через порталы и никого не пускал к себе без приглашения. Что скрывалось за этими облаками, толком не знал никто, и его правители, похоже, предпочитали, чтобы так и оставалось впредь.

Ядвига терпеливо выслушала всех, а затем задала вопрос, который, похоже, думали многие, но не решались озвучить:

— Если Абсолют реален, почему он появился именно в Детройте? Порталы не открываются сами. Кто-то открыл его, и этот кто-то работал на территории Бастиона. Как, госпожа Текумсе-Дюваль, вы допустили подобное у себя под носом?

Подтекст был прозрачен как стекло: не измена, а некомпетентность. Если Детройт сам открыл дверь, почему весь мир должен платить за чужие ошибки?

Мари-Луиз ответила прямо, не опуская глаз:

— На нашей территории тайно действовала организация, запрещённая в Содружестве, Гильдия Целителей. Я не знала о масштабах проводимых ими экспериментов. Это провал моих правоохранительных органов, а значит, мой провал, и я не буду искать козла отпущения. Однако вопрос «кто виноват» не поможет остановить армию Бездушных, которая удвоится к утру.

Князь Мономахов из Киева, до этого молчавший, поправил очки с толстыми стёклами и заметил:

— Отправка Арбитров — дорогое удовольствие. Кто компенсирует расходы? Содержание подразделения, переброска, потерянные дни, возможные потери — всё это ложится на Бастионы-доноры. Если угроза окажется меньше заявленной, мы потратим ресурсы впустую.

Молодой Кирилл Потёмкин из Смоленска оборвал его:

— Если угроза окажется больше заявленной, Бастионы потеряют не ресурсы, а население. Давайте голосовать.

— Коллега, вы меня неверно поняли, — произнёс Мирослав Игоревич, не повышая голоса. — Я не возражаю против отправки. Я спрашиваю о механизме распределения расходов. Мы готовы взять на себя их часть.

Габсбург предпринял ещё одну попытку перехватить инициативу:

— В случае активации оперативное командование должно быть у баронессы фон Герсдорф, — отчеканил он. — Местное руководство уже продемонстрировало уровень своей компетенции. Нам нужен профессионал, а не импровизация.

Целил он и в Мари-Луиз, и в меня, даже не особенно это скрывая. Я посмотрел на герцога и произнёс холодно:

— В отличие от уважаемого Альбрехта, я за последние годы не раз участвовал в войнах лично и имею несколько больше боевого опыта, чем миролюбивый герцог.

Алые пятна расползлись по скулам Габсбурга, дошли до лба. Он открыл рот, закрыл, и я увидел, как его пальцы побелели, вцепившись в подлокотник кресла.

Голицын возразил мягко, но с той твёрдостью, которая закрывала дискуссию:

— Оперативную координацию обороны ведёт тот, кто лучше всех знает противника. На данный момент это князь Платонов, которому доверяет госпожа Текумсе-Дюваль. Содружество настаивает на этом условии. Госпожа фон Герсдорф командует Арбитрами как подразделением; общая координация — за Платоновым.

Габсбург не согласился, но и не стал блокировать. Оставил вопрос подвешенным — он наверняка собирался вернуться к нему позже, когда Арбитры окажутся на месте и расклад сил за столом переговоров изменится.

Абнер Уитмор, глава Сан-Франциско, просидевший весь этот торг с лёгкой полуулыбкой и не проронивший ни слова, наконец заговорил. Немолодой мужчина из тех, кто не представляется, потому что считает, что вы уже должны знать, кто он такой. И в чём-то он даже прав. Голос его звучал так тихо, что несколько участников подались к своим скрижалям, боясь пропустить фразу.

— Сан-Франциско уже согласился направить в Детройт мадам Ишикаву и три группы целителей, — произнёс директор ровным голосом, в котором не было ни капли позёрства. — Мы сделали это до совещания, без голосования и без встречных условий. Когда и если другие Бастионы решат последовать нашему примеру, мы будем рады координации.

По мозаике лиц прошла волна, которую трудно было назвать иначе, чем замешательством. Уитмор только что зафиксировал простой факт: пока остальные торговались, выпячивали своих бойцов и делили полномочия, Сан-Франциско молча отправил реальную помощь.

— Мы не ставим условий, — продолжил он, сцепив пальцы перед собой, — кроме одного. Медицинский блок подчиняется только мне и госпоже Ишикаве. Не Арбитрам, не оперативному штабу, не князю Платонову. Целитель решает, кого спасать, в каком порядке и какой ценой. Если это неприемлемо…

Абнер выдержал паузу и улыбнулся, хотя улыбка не достигала его глаз.

— … то я уверен, что у Берлина или Стамбула найдутся собственные медицинские ресурсы сопоставимого уровня.

Все знали, что не найдутся, и Уитмор знал это лучше прочих. Габсбург промолчал, и это молчание было красноречивее любого ответа. Мехмед дёрнул щекой, но возражать не стал. Я отметил про себя, что директор Сан-Франциско умел торговаться ничуть не хуже остальных, просто укладывал весь торг в один короткий ход.

Голосование пошло быстро. Голицын — за. Кирилл Потёмкин — за. Мехмед Дамир — за, с оговоркой о «всесторонней поддержке». Токугава ограничился одним кивком. Сфорца — за, с обаятельной улыбкой. Агирре — за. Куско — за. Верде — за. Уитмор — за, коротким «да», словно вопрос был решён для него ещё до начала совещания. Ван дер Берг — за. Ядвига — за, после паузы в несколько секунд. Мономахов — за. Габсбург — за, после демонстративной задержки и повторной оговорки о командовании. Багратуни — за, добавив, что пришлёт и магов, и воинов, хотя я уже знал об этом из вчерашнего разговора, но князь зарабатывал политические очки перед остальными. Светлояров — за. Посадник — за, последним, когда результат уже стал очевиден.

Решение оказалось единогласным.

Итак, двадцать с лишним глав Бастионов проголосовали за то, чтобы прислать свои лучшие клинки в Детройт. Половина сделала это из страха, четверть ради политической выгоды, и только горстка проголосовала осознанно, потому что поняла, чем грозит бездействие.

Мари-Луиз поблагодарила собравшихся и закрыла совещание. Скрижали погасли одна за другой, лица растворились в темнеющем стекле. В кабинете стало тихо.

Хранительница откинулась в кресле, и маска, которую она держала последний час, на мгновение дала трещину. Я видел, как дрогнул уголок её рта и как усилием воли она вернула лицу привычное выражение.

— Перкинс, — произнесла она в магофон, набрав номер, — начинайте координацию с логистами по переброске Арбитров. Приоритет — ближайшие доступные окна.

* * *

Подвал резиденции Хранительницы использовался как временная тюрьма. Камера, в которой содержался Леон Маршан, находилась в конце коридора, за двумя дверьми с руническими замками. Караульный у входа отсалютовал и пропустил меня внутрь.

Я пригласил с собой Стефана Пожарского. Считал, что ему может быть полезно взглянуть в глаза своему мучителю.

Маршан сидел на узкой скамье, привалившись спиной к стене. Спокойный, с всё той же отстранённой полуулыбкой, будто находился не в камере, а на лекции в университете. Запястья перетягивали наручники, и в тусклом свете потолочного светильника его лицо выглядело восковым. Увидев меня, он чуть выпрямился.

Стефан остановился у дверного проёма, скрестив руки на груди. Худое лицо с чуть-чуть округлившимися щеками не выражало ничего, если не считать тонкой морщины между бровей, выдававшей напряжение.

Я подтащил единственный стул, сел напротив Маршана и спросил без вступлений:

— Знали ли вы про истинную цель ритуала? Вы намеренно пробили портал?

Маршан моргнул и переспросил, и удивление в его голосе показалось мне неподдельным:

— Портал? Нет. Я не создавал портала.

— Я не конструировал портал, — Леон произнёс это слово так, будто его оскорбили. — Я открыл ритуал, зашифрованный в ДНК объекта. Вы вообще понимаете разницу? — учёный заговорил тем лекторским тоном, каким профессора отчитывают нерадивых студентов за непрочитанный учебник. — Ритуал уже существовал внутри него, в каждой клетке, в каждой цепочке нуклеотидов. Мне потребовалось восемь лет, чтобы расшифровать паттерны и выстроить рабочую модель. Назначение ритуала — экстракция некроэнергии из объекта, — Маршан кивнул в сторону Стефана, даже не взглянув на него, — чьего настоящего имени я, к слову, так и не узнал за все годы работы. В проектную документацию были встроены механизмы аварийного прерывания. Мы должны были иметь возможность остановить процесс в любой момент. По крайней мере, так значилось в формулах.

Маршан замолчал, и полуулыбка сменилась выражением, которое я бы назвал озадаченностью.

— По факту никаких работающих механизмов прерывания не было, — признал он, и в голосе прозвучало нечто похожее на обиду профессионала, обнаружившего ошибку в собственных расчётах. — Ритуал прошёл точку невозврата задолго до того, как кто-либо успел среагировать. Теперь я это понимаю. Кто-то подсунул нам информацию, которая должна была усыпить бдительность. «Встроенные предохранители» оказались фальшивкой.

Я слушал и мысленно складывал картину. Тот-кто-за-Гранью, как и хвалился в наших беседах, подбросил Гильдии рецепт, замаскированный под научное открытие, и вставил в него ложную страховку. Гильдия думала, что контролирует процесс, а на деле была ведомым инструментом. Вполне в духе существа, которое мыслило категориями тысячелетий и играло людьми, как фигурами на доске.

Леон, впрочем, не остановился на этом.

— Я всегда подозревал, что ритуал, заложенный в ДНК объекта, устроен сложнее, чем казалось на первый взгляд, — продолжил он, подавшись вперёд с загоревшимися глазами. — В нём чувствовался разумный замысел. Промысел Божий, если хотите. Провидение. Мне всегда было интересно, что же произойдёт, когда ритуал будет выполнен до конца.

Голос учёного окреп. Полуулыбка вернулась, расползлась до ушей, и я поймал себя на желании стереть её собственным кулаком.

За годы двух жизней я навидался мерзавцев всех мастей, и почти каждый из них хотя бы осознавал, что творит зло. Маршан не осознавал, и от этого непонимания, этой спокойной ухмылки на лице ублюдка, который годами подвергал вивисекции живых людей, меня мутило сильнее, чем от любого честного врага.

— И даже сейчас, — Леон выпрямился, насколько позволяли наручники, и развёл руками в скованном жесте, — я доволен результатом. По факту мы совершили научное открытие века! Магический ритуал, способный пробить канал в родной мир Бездушных! Вы хоть понимаете масштаб⁈

Он перевёл взгляд с меня на Стефана и обратно, словно ожидая аплодисментов.

— Я напишу статью. Научную монографию! — Маршан говорил всё быстрее, и в его глазах сверкал маниакальный восторг. — Механизм некроэнергетической конденсации, формирование стабильной червоточины Шварцшильда через ритуальные паттерны, фазовый переход на клеточном уровне… Всё научное сообщество будет знать моё имя!

Стефан Пожарский шагнул от дверного проёма. Движение было быстрым и злым, в нём угадывалась повадка зверя, которого слишком долго держали в клетке. Его нога, затянутая в тяжёлый армейский ботинок, с оттяжкой врезалась Маршану в лицо.

Хрустнул хрящ. Улыбка исчезла вместе с лопнувшей верхней губой, и по подбородку учёного хлынула кровь. Зубы выскочили на пол с клацаньем. Маршан свалился со скамьи и свернулся клубком, закрывая разбитое лицо скованными ладонями.

— Твоё имя действительно все будут знать, — прорычал Стефан, нависнув над скулящим учёным. — Только не как учёного, а как психопата, из-за которого погибнут сотни людей. Всё, что произойдёт дальше, на твоей совести!

Маршан верещал, раскачиваясь на полу, и сквозь кровь, сквозь выбитые зубы и разбитый нос доносилось что-то неразборчивое. Он по-настоящему не понимал, в чём его вина. Для этого мерзавца существовал только эксперимент, результат, формулы и публикация, которая прославит его навеки. Люди за пределами лаборатории были для него статистикой.

— Вы, выродки, не смогли меня сломать! — Стефан ткнул пальцем в скорчившееся на полу тело. Голос его сорвался на хрип. — Вы хуже Бездушных! Те хотя бы не прикидываются людьми!

Пожарский замахнулся для второго удара. Я перехватил его за плечо, и мои пальцы сомкнулись на худой жилистой мышце с усилием, которое заставило Стефана замереть.

— Хватит.

Он дёрнулся, сбросил мою руку и, не говоря ни слова, вышел из камеры. Шаги его гулко отдавались от стен коридора, потом стихли.

Я посмотрел на Маршана. Учёный лежал на боку, прижимая ладони к лицу, и между пальцев текла кровь. Злого умысла в нём не было ни капли, в этом-то и заключалась его вина. Маршан не хотел никому вреда, ему попросту было всё равно. Он смотрел на живого человека и видел набор клеток с интересными паттернами.

Я понимал реакцию Пожарского. Человек, который провёл больше двадцати лет на лабораторном столе, которого резали, жгли, замораживали и травили под руководством этого самого учёного с улыбкой на лице, имел право на ярость. Удивительным было скорее то, что Стефан ограничился одним ударом.

Оставив Маршана под присмотром караульного, я вышел в коридор. Поднимаясь по лестнице, я переключился на то, что занимало меня с самого утра: портал. Открытый, стабильный, непрерывно работающий, через который Бездушные валили в наш мир десятками, а скоро будут валить сотнями и тысячами. Пока он не закроется, мы боремся с симптомами, и болезнь продолжает пожирать город.

В Гавриловом Посаде у нас имелся опыт. Портал Кощея Чернышёва мы закрывали «по-старинке»: разрушением якоря и каскадным подавлением некроэнергетического поля. Якорь — это ядро, существо или ритуальная конструкция, удерживающая разрыв между мирами в стабильном состоянии. Уничтожь якорь, и портал схлопнется, потому что ткань реальности стремится к целостности и затянет рану, если ей не мешать.

Здесь якорем являлся сам Абсолют. Хлад сидел над порталом, и его чудовищная аура подпитывалась сквозь разрыв, в свою очередь стабилизируя его и не давая ему затянуться. Пока Абсолют оставался на месте, дверь не закроется, а значит, армия Бездушных будет расти бесконечно.

Выходило одно: чтобы закрыть портал, нужно убрать Хлада, а для этого нужна сила уровня Грандмагистра, которого у нас не было. Круг замыкался, и я пока не видел выхода из него. Зато видел направление: Арбитры прибудут в ближайшие сутки, подкрепления коалиции подтянутся в течение полутора-двух суток, и это давало нам время для сдерживания. Для решения же проблемы Хлада требовалось найти вариант, который не похоронит всех участвующих Архимагистров, как уже произошло под Тунгусской.