На третьи сутки Детройт превратился в крепость.

Закрытые магазины тянулись вдоль центральных улиц рядами тёмных витрин, заколоченных наспех фанерой и досками. Кое-где доски прибили криво, и из-под них торчали осколки стекла, блестевшие в свете фонарей, как зубы в разбитой челюсти. Ролл-ставни повсюду были опущены, вывески погашены, и город, который ещё четыре дня назад торговал, гулял и жил своей обычной жизнью, словно втянул голову в плечи и замер.

Очереди у портальных станций начались ещё вчера. Самые смекалистые поняли раньше прочих, куда дует ветер, и теперь стояли в плотных толпах перед мерцающими арками, сжимая чемоданы и прижимая к себе детей. Среди них были семьи, пары, одиночки с рюкзаками и спортивными сумками, набитыми тем, что успели схватить. Патрули полиции перекрывали перекрёстки, направляя потоки людей к станциям. Комендантский час, объявленный указом Хранительницы, загнал всех остальных по домам. Улицы опустели, и только грузовики с военными номерами проезжали по мокрому асфальту, разбрызгивая лужи.

Литейные дворы и мануфактуры Детройта перешли на круглосуточный режим в первую же ночь после совещания. Плавильные печи не гасли; конвейеры, ещё неделю назад выпускавшие штучное артефактное вооружение и прецизионные компоненты на экспорт, перешли на массовый выпуск расходников: магоусиленные автоматы и боеприпасы, термобарические гранаты и корпуса снарядов. Рабочие в защитных очках и кожаных фартуках стояли у станков двенадцатичасовыми сменами, и горячий воздух от литейных форм плыл над заводскими кварталами густым жирным маревом. Детройт был оружейным Бастионом, и в этом заключалось его преимущество: он экипировал защитников прямо на месте, не дожидаясь поставок из-за океана.

Людей, в отличие от патронов, отштамповать заново было нельзя, и именно людей город потерял первыми.

Пригороды Детройта тянулись за городской стеной во все стороны, типичные для Нового Света одно- и двухэтажные районы, где люди десятилетиями жили в тени Бастиона, считая эту тень достаточной защитой. Призывы властей к эвакуации внутрь городских стен дошли до них вовремя. Вовремя же были разосланы предупреждения по магофонам и маговизорам. Полицейские оцепления выставили по периметру жилых кварталов, а за ними ждали грузовики с открытыми бортами.

Жители, тем не менее, медлили. Одни собирали вещи, перетаскивая из домов коробки с посудой и одеждой, которую невозможно было увезти и незачем было брать. Другие спорили с соседями о том, кто поедет первым. Третьи вовсе не поверили в серьёзность угрозы и остались дома. Бездушные застали их, метафорически выражаясь, со спущенными штанами.

Первая волна пришла на рассвете третьего дня. Полсотни Трухляков и десяток Стриг вынырнули из утреннего тумана, пропитанного затхлым запахом некроэнергии, и врезались в полицейское оцепление на Рю-дю-Кастор. Полицейские были вооружены неплохо: винтовки с магоусиленными патронами, дробовики, у старших офицеров имелись зачарованные амулеты. Этого хватило бы против стаи из пяти-шести тварей. Против полусотни, наваливших скопом, не хватило ничего. Трухляки лезли через баррикады, цепляясь за капоты машин мёртвыми пальцами, и валили людей массой. Стриги таранили машины оцепления, перемахивая через крыши полицейских фургонов, и били сверху, вонзая когти в шеи и плечи.

Оцепление продержалось четыре минуты, а потом рассыпалось.

Бездушные добрались до жилых кварталов, до тех самых людей, которые всё ещё паковали чемоданы и грузили коробки с непосильным нажитым добром. Больше сотни мирных жителей погибли в течение нескольких минут: мужчины, женщины, дети, не успевшие добежать до грузовиков. Через пятнадцать минут все они встали Трухляками, и мёртвые тела, ещё хранившие тепло, повернулись к живым, которые бежали к стенам, спотыкаясь и крича от страха.

Вскоре со стен ударили пулемёты. Снайперы гарнизона выбивали Стриг, целясь в черепа; автоматические турели, расставленные по зубцам, молотили очередями по колоннам Трухляков, расчищая дорогу бегущим. Ворота распахнули настежь. Люди вливались в них потоком, толкаясь и давя друг друга, а за их спинами по пригородным улицам катилась волна мертвецов. Последних впустили, когда твари были в полутора сотнях метров от стены.

Ворота захлопнулись с лязгом, от которого задрожал воздух.

* * *

Я узнал о случившемся, когда поднимался по лестнице резиденции Хранительницы, и Лавалле, перехвативший меня на площадке второго этажа, скороговоркой выложил цифры: сто двенадцать погибших мирных жителей, девять полицейских, четверо водителей эвакуационных грузовиков. Все обращены.

Ярость накрыла меня, как волна, и от неё перехватило горло. Холодная звенящая ярость на некомпетентность людей, которым доверили жизни тысяч, и которые не сумели организовать то, что мог бы организовать любой толковый десятник. Управлять городом и защищать его невозможно, когда линейное руководство отказывается думать, проявлять инициативу и брать на себя ответственность. Кто-то в полицейском управлении решил, что оцепление из дюжины человек с винтовками достаточно, чтобы прикрыть эвакуацию пригорода. Кто-то другой не додумался перекрыть подъездные дороги и организовать принудительную эвакуацию заранее, пока тварей ещё не было на горизонте. Неужели никто в этом проклятом городе не мог предусмотреть без прямого приказа свыше, что жителей пригородов нужно было загнать внутрь стен в первые же часы?

Я нашёл Мари-Луиз в её кабинете. Хранительница стояла у окна, прижав пальцы к виску, и на бледном лице её читалось то же, что я чувствовал сам.

— Сто, мать его, двенадцать, — произнёс я с порога, и голос мой звучал ровно, хотя внутри всё скручивалось в узел. — Сто двенадцать ваших граждан, которые стали Трухляками, потому что кто-то на уровне начальника полицейского участка или коменданта округа не счёл нужным вовремя пошевелиться.

Мари-Луиз обернулась. Тёмные глаза Хранительницы блеснули, и я увидел, как побелели костяшки её пальцев, стиснутых в кулак.

— Я знаю, — ответила она тихо.

— Мирное время позволяло закрывать на многое глаза, — продолжил я, сделав два шага к столу. — Прежде у вас была роскошь терпеть бездарей и самодуров на важных местах. Я даже примерно понимаю, почему вы не могли от них избавиться: выгнать их всех пинком под зад требовало потратить слишком много политического капитала. Они имели связи в верхах или делали значительные финансовые взносы в бюджет города. Война всё расставила по своим местам. На важных постах не должно быть идиотов, потому что их криворукость слишком дорого обходится всем нам. Вы лучше меня знаете, кто из них чего стоит. Всех недоумков надо немедленно снять с должности и поставить на их место тех, от кого хотя бы не будет вреда.

Хранительница молчала несколько секунд. Челюсть её была стиснута так, что на скулах проступили желваки. Никому не по душе, когда чужак учит тебя жизни, не зная всех нюансов местной иерархии. Потом она коротко кивнула и потянулась к магофону.

— Перкинс, — голос Мари-Луиз был сух и ломок, как стебель на морозе, — приказ: полная эвакуация небоеспособного населения из всех пригородных районов. Принудительная. Грузовики, автобусы, пешие колонны. Все порталы переводятся в круглосуточный режим.

Она повесила трубку и посмотрела на меня. Взгляд её был тяжёлым.

Мари-Луиз молча достала из ящика стола блокнот и начала писать имена. Я не стал заглядывать через плечо: Хранительница лучше меня знала, кого рубить стоит первым.

Абсолют пока не двигался. Хлад сидел в своём кратере, накапливая силу, и его армия росла с каждым часом. Группы Бездушных зондировали оборону: десятки Трухляков и пятёрки Стриг прощупывали периметр, искали слабые секторы, проверяли реакцию гарнизона. Лавалле отвечал со стен огнём, и пулемёты Детройта молотили без перерыва, срезая тварей на подступах. Порталы работали день и ночь, выпуская эвакуированных и принимая грузы: ящики с боеприпасами, контейнеры с Эссенцией, провизией и медикаментами.

К полудню третьего дня через портал прибыли первые подкрепления.

Дитрих шагнул из мерцающей арки первым, как и подобало маршалу Ордена Чистого Пламени. За ним вышли десять рыцарей в полном вооружении, и четверо из них несли на плечах массивный ящик, запакованный наглухо, обшитый листовым железом и перетянутый ремнями с руническими печатями. Я знал, что именно лежит в ящике. Коршунов не подвёл. Дитрих коротко кивнул мне, и я кивнул в ответ. Слов между нами не требовалось.

Следом за рыцарями портал выплюнул рослую фигуру в зелёном плаще с волчьим мехом на плечах. Бьёрн Хольгерссон, сильнейший фитомант Шведского Лесного Домена, Магистр второй ступени, оказался именно таким, каким я его представлял по описанию Сигурда. Мужчина за сорок, огромного роста, с рыжеватой бородой до груди и молчаливой основательностью дуба. Он пожал мне руку, едва не раздавив пальцы, и произнёс ровно четыре слова:

— Хольгерссон, Шведский Домен, — представился он, пожав мне руку с усилием, от которого хрустнули пальцы. — Где мой участок?

За ним вышла сотня Лесных Стражей, солдат-следопытов, привычных к боям в любых условиях, от арктических пустошей до горных перевалов. Среди них я заметил немало магов: несколько Мастеров, с десяток Подмастерьев и Учеников, остальные обычные бойцы, экипированные с добротной скупостью, которая отличала скандинавских воинов от всех прочих. Ни единого лишнего предмета, ни единого нацепленного на показ, каждая деталь снаряжения проверена и пригнана к телу.

Третьим пополнением стал контингент из Сан-Франциско. Три полевые медицинские группы, около полусотни целителей и алхимиков в белых плащах с эмблемой золотого кадуцея, и с ними один Архимагистр: мадам Юкико Ишикава. Невысокая японка лет пятидесяти с гладко зачёсанными чёрными волосами, собранными в узел на затылке, она двигалась с экономной точностью. В ней я сразу узнал человека, привыкшего работать в условиях, где каждая секунда на счету. Ишикава символически поклонилась мне, окинула взглядом зал, оценила выходы и расположение колонн и, не теряя времени, отдала своим людям приказ готовить к развёртыванию полевой госпиталь на выделенном им учатске.

В большом зале резиденции Хранительницы, превращённом в оперативный штаб, было не протолкнуться. Офицеры гарнизона, прибывшие командиры, целители, логисты, связисты: десятки людей перемещались между столами, склонялись над картами, переговаривались вполголоса. Я поочерёдно переговорил с каждым из прибывших, распределяя секторы обороны, уточняя численность и оснащение, согласовывая порядок смен и ротации. Обычная штабная работа, которую я делал тысячу раз в первой жизни и которая не стала проще от количества повторений.

Посреди этого управляемого хаоса произошло нечто, заставившее меня насторожиться.

Бьёрн Хольгерссон подошёл к Сигурду, молча снял со спины длинный свёрток, обмотанный кожей, и протянул моему другу с тёплой улыбке на бородам лице. Сигурд развернул кожу, и в его руках оказалась секира. Древнее оружие, старое настолько, что металл рукояти хранил патину веков, а на широком полукруглом лезвии змеились руны, давно вышедшие из употребления. Секира Хакона Одноглазого, прародителя рода Эрикссонов. Моего двоюродного дяди… Реликвия, которую конунг не доверил бы постороннему.

Сигурд принял оружие молча, сжав рукоять так, что побелели костяшки пальцев. Смысл отцовского послания был прозрачен: Эрик посылал не просто оружие, а мандат. «Ты бьёшься за весь род. Не посрами нашу честь».

Краем глаза я уловил движение в стороне. Стефан Пожарский стоял у дальней стены, привалившись плечом к колонне, и смотрел на секиру. Смотрел слишком пристально. Выражение его лица в этот момент было таким, какого я у него прежде не видел: не настороженность и не привычная угрюмая замкнутость, а нечто иное, похожее на боль, которую человек давно привык прятать и которая вдруг прорвалась наружу. Длилось это секунду, может быть, две, а потом Пожарский опустил взгляд и отвернулся.

Сигурд заметил чужой взгляд и коротко кивнул в знак приветствия, не придав значения. За Стефаном и не такое водилось: нелюдимый, странный, с манерами человека, отвыкшего от человеческой компании. Я отметил эпизод мысленно и двинулся дальше.

Федот нашёл меня в коридоре резиденции. Выбрит, подтянут, форма в порядке, как и каждое утро с тех пор, как Перун вбил в него привычку начинать день со станка и щётки. Только запавшие глаза выдавали недостаток отдыха. Он остановился передо мной и вытянулся.

— Прохор Игнатьевич, разрешите доложить о состоянии отряда.

Я кивнул и указал на нишу у окна, где стояла пустая скамья. Коридор был не лучшим местом для доклада, зато единственным свободным: каждое помещение резиденции оказалось забито людьми, оборудованием или грузами.

Федот сел на край скамьи, положив ладони на колени, с прямой спиной и развёрнутыми плечами.

— Восемь бойцов в строю, — начал он, и голос его звучал ровно, несмотря на то, что тема не располагала к лёгкости. — Гаврилу целители после казино осмотрели, боеспособен. Ярослав получил ушиб рёбер, остальные целы. Несём караул при ваших покоях и складе с ящиком посменно. Оружие в порядке, боеприпасов хватит.

Он замолчал на секунду, и я увидел, как сжались его пальцы на коленях.

— Митрофан и Захар…

Два имени повисли между нами. Подробности не требовались, мы оба были там, и Федот видел, как я вгонял иглу в лоб каждому из них. С тех пор прошло трое суток, и я ни разу не позволил себе задуматься о том, что чувствовал в тот момент, потому что задуматься означало остановиться, а останавливаться было нельзя.

Я не стал ничего говорить, потому что слова тут ничего не стоили. Федот и не ждал от меня слов.

— Люди держатся, — продолжил командир гвардии после паузы. — Злые, охочие до мести, Бздыхам глотку голыми руками вырвут. Многие первый раз за границей, половина по-английски знает три слова, и все три матерные.

— Тут английский и не в ходу, — одними губами улыбнулся я.

— Ну тем более… Гаврила вчера чуть не подрался с каким-то сержантом из местного гарнизона, который решил, что нашими можно помыкать. Я разнял.

Федот поднял на меня глаза и добавил тише:

— Они не подведут, Ваша Светлость. Прошу это учесть, когда будете распределять участки.

Просьба была прозрачной: не задвигайте нас в тыл и не берегите из жалости, мы здесь воевать, а не мебель сторожить.

Я посмотрел на Федота и вспомнил, как два года назад этот длинноносый охотник из Угрюмихи вернулся из Москвы с тетрадкой, полной схем, и горящими глазами человека, впервые увидевшего, как должна работать настоящая военная машина. С тех пор он гонял гвардейцев по грязи и снегу, заставляя заучивать жестовые сигналы и отрабатывать штурм зданий на макетах, пока парни не падали от усталости. Он же вёл этих людей против в войне с Сабуровым, когда гвардейцы защищали Южный форт и готовили сюрпризы вторгшимся врагам. Многочисленные операции против Гильдии, потом захват Гаврилова Посада и штурм минского Бастиона, где рыцари Ордена Чистого Пламени дрались как одержимые, и гвардейцы бились против них, ни в чём не уступая.

Эти люди не были солдатами Бастиона. За их плечами не стояли ни академии с магическими инициациями, ни гербы на доспехах. Охотники из маленького пограничного поселения, которое три года назад даже на картах не всегда отмечалось. Угроза, стоявшая перед Детройтом, превосходила всё, что они видели в жизни. Они это понимали, и всё равно рвались в битву.

— Федот, — сказал я.

Командир гвардии выпрямился, насколько это было ещё возможно.

— Я знаю, что не побегут. Я бы вас сюда не привёз, если бы сомневался. Тем более, должен же здесь на стенах стоять хоть кто-то, знающий, что такое Жнец и с какой стороны у него жвала, верно?

Федот кивнул и на лице его мелькнула тень улыбки. Уже у двери он обернулся. Вскоре его шаги его затихли в коридоре.

Я остался сидеть на скамье и несколько секунд смотрел в стену напротив, а потом поднялся и пошёл в штаб. Митрофану и Захару я уже ничем помочь не мог, зато остальным двумстам тысячам ещё мог.

* * *

К вечеру по линии Хранительницы пришла информация, которая добавила в общую картину щепотку горечи. Арбитрам требовалось дополнительное время на сбор. Несколько членов отряда находились далеко от городов с порталами: Амара Диалло застряла где-то в Западной Африке, Арджун Бхатт оказался в горной деревне Варанаси, а барон Реми де Монтескьё пребывал в каком-то захолустье, до которого ещё нужно было добраться. За ними послали, и оставалось только ждать.

Меня зацепило имя де Монтескьё. Среди Арбитров имелся француз, хотя Меровинг демонстративно проигнорировал вчерашнее совещание. Арбитры подчинялись межбастионному совету, а не отдельным правителям, и формально герцог не мог отозвать своего мага из отряда. Мог ли он, однако, позаботиться о том, чтобы его маг оказался «вдали от городов с порталами» в нужный момент, затянув тем самым развёртывание Арбитров и подставив Детройт? Или я уже начинал видеть везде двойное дно? Доказать ничего было нельзя, но пищу для размышления это дало с лихвой.

Прежде чем день закончился, я привёл мадам Ишикаву к Стефану. Целительница осматривала пленника около часа, молча и сосредоточенно, водя ладонями над его телом, и руки её светились мягким зеленоватым свечением диагностических заклинаний. Стефан терпел осмотр молча, лёжа на койке с закрытыми глазами, и только желваки на его скулах выдавали внутреннее напряжение.

После осмотра Ишикава вышла ко мне в коридор. Лицо целительницы было непроницаемым, однако в тёмных глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашёл название. Изумление, пожалуй, было ближе всего к правде.

— У вашего человека, — Ишикава говорила негромко, подбирая формулировки с осторожной точностью человека, привыкшего к тому, что от её слов зависит жизни, — механизм регенерации основан на некроэнергии. Я такого никогда не видела в живых людях.

— Что это означает с медицинской стороны? — спросил я.

Целительница помолчала, собирая мысли.

— Тело генерирует некроэнергию изнутри и тратит её на восстановление. Источником служит боль, повреждение тканей. Чем сильнее повреждение, тем больше энергии высвобождается. Замкнутый цикл, уникальный и, насколько мне известно, не описанный ни в одном медицинском трактате. Стареет ли его организм, я ответить не могу: ткани постоянно обновляются, и определить биологический возраст стандартными методами невозможно. С такими параметрами этому человеку может быть и тридцать, и триста.

Я поблагодарил Ишикаву и отпустил её. Загадка Стефана Пожарского стала ещё сложнее: человек, чьё тело не старело и восстанавливалось за счёт собственной боли, не вписывался ни в одну известную мне классификацию. Пришлось отложить эту странность ко всем остальным. Абсолют не будет ждать, пока я разберусь с чужими секретами.

Стефан перехватил меня у двери, прежде чем я успел уйти.

— Князь.

Я обернулся. Пожарский стоял в проёме, опёршись плечом о косяк, и на худом лице его читалась решимость, которую он, видимо, собирал весь день.

— Я хочу в бой.

Фраза была простой и не требовала расшифровки. Бездушные давили на периметр всё сильнее, разведывательные группы Стриг и Жнецов проверяли оборону, и каждый человек, способный держать оружие, был на счету.

— Если Бьёрн Хольгерссон тебя возьмёт, — ответил я, — будешь биться на его участке.

Стефан кивнул и ушёл, не прибавив ни слова. Я проводил его взглядом и подумал, что для человека, якобы толком не владеющего магией, Пожарский до странного рвался в драку.

К вечеру я узнал, что Бьёрн его взял.

Первое серьёзное столкновение произошло на северном участке периметра. Бездушные пытались подкопаться под стену, и земля начала проседать в двадцати метрах от фундамента. Лавалле доложил, и я отправил Лесных Стражей с Бьёрном вычистить туннель. Часть защитников вышла за стены, перехватывая тварей у входа в тоннель, и Стефан Пожарский оказался среди них.

Вернувшийся Бьёрн нашёл меня в штабе и остановился напротив, скрестив руки на широкой груди. Рыжеватая борода шведа была забрызгана чем-то тёмным, плащ порван на плече.

— Этот Стефан, — неторопливо произнёс Хольгерссон, — дерётся как человек, который воевал с младых ногтей. Зверь, а не боец. Ещё такие найдутся?

Улыбка, мелькнувшая в бороде Бьёрна, была усталой и одобрительной.

— К сожалению, в единственном экземпляре, — ответил я.

Собесденик хмыкнул, принял к сведению и ушёл.

Я остался стоять над разложенной на столе картой и думать о Пожарском. Человек, который предположительно перебивался подработками и мелким криминалом в Делавере, а затем провёл двадцать лет на лабораторном столе, не мог драться «как воевавший с младых ногтей». Человек, не владеющий магией и не прошедший военного обучения, не мог рвать Бздыхов голыми руками. Головоломка не складывалась, и мне это ни капли не нравилось.

* * *

Прошлой ночью он снова долго не смог заснуть.

Стефан Пожарский сидел в общем зале резиденции, пока вокруг него ели, отдыхали и негромко переговаривались десятки людей: офицеры, связисты, целители, свободные от смены бойцы, устроившиеся на скамьях и прямо на полу. Кофе в кружке, зажатой между ладонями, давно остыл, и Стефан даже не заметил этого.

Не из-за Бездушных он не смог уснуть, к ним со временем привыкаешь, и не из-за тумана, который полз по улицам и вонял гнилью. Он привык к затхлому запаху и давящей тяжести в воздухе давно, ещё в те годы, когда смерть была не угрозой, а средой его обитания. Подземелье, темнота, камень над головой, камень под ногами, камень вместо неба. Сон был один и тот же, повторявшийся снова и снова: тоннель, который сужается, потолок, который опускается, и голос, называющий его настоящее имя. Голос, принадлежащий тому, кто сожрал в нём почти всё человеческое.

Стефан не кричал, потому что разучился кричать в первые несколько лет. Он привык просыпаться с мокрой спиной и сведёнными до боли челюстями.

Сейчас он смотрел на князя Платонова, который стоял у дальнего стола, склонившись над картой, и что-то обсуждал с гарнизонным офицером. Совпадений накопилось слишком много. Меч, который висел на поясе Платонова, Стефан узнал в первый день: клинок, рукоять, характерный изгиб гарды. Фимбулвинтр не спутаешь ни с чем. Этот меч ковали для конкретного человека, и ни в чьих других руках он не имел права оказаться. Школа магии точно та же — металломантия.

Тело другое, голос другой, физиономия чужая. И самое главное: ни тени узнавания на лице Платонова, ни малейшего намёка. Если бы это был он, разве не должен был почувствовать? Разве не должен был сделать первый шаг?

Или это очередная ловушка?..

Такие уже были, там, внизу, в темноте. Ему показывали знакомые лица, говорящие знакомыми голосами. Заставляли верить, что кто-то пришёл за ним, что его нашли, что всё кончилось. А потом лица плавились, точно воск, голоса ломались, и оставался только тихий довольный смех существа, которое питалось его надеждой. Стефан перестал верить на третий год. Или на пятый. Точно он не помнил.

Допустим, это не ловушка и Платонов действительно тот, кем просто не может быть.

Тогда что?

Стефан открыл глаза и посмотрел на свои руки. Ладони были чужие: моложе, чем должны быть, крепче, чем имели право. Нестареющее тело. Подарок, которого он не просил, чья цена оказалась слишком высока.

Если это действительно он, придётся сказать. Всё. С самого начала. Что произошло, почему, и по чьей вине.

Эта мысль жила в нём столько, сколько он себя помнил. Вина за содеянное не слабела с годами; она вросла в кости и со временем перестала ощущаться отдельно от него самого, как старый шрам, который больше не болит, а только напоминает о себе, когда проведёшь по нему пальцем.

Столько лет ему было некому сказать правду и не перед кем за неё ответить. В каком-то смысле это даже облегчало жизнь: вину, которую нельзя загладить, можно тащить бесконечно. Тяжело, зато привычно, и со временем забываешь, каково жить без этой тяжести.

Сейчас же, возможно, появился шанс от неё избавиться, и это пугало до дрожи. Если Платонов тот, кем не может быть, придётся сказать всё. Здесь и сейчас, живому человеку в лицо, а не мёртвому воздуху подземелья, и услышать приговор, от которого он столько лет прятался

Стефан отвёл взгляд и уткнулся в кружку с остывшим кофе.

Может быть, завтра он поймёт.

Он говорил себе это каждую ночь.

* * *

На следующее утро я стоял у портальной станции, встречая очередную партию подкреплений.

Между совещаниями, докладами и проработкой схем обороны я урывал каждый свободный час на работу, которую не мог поручить никому другому. В хранилище одной из фабрик, имеющей тонны сырого металла, я штамповал Рудных гомункулов. Заклинание Архимагистра, позволяющее лепить из металла псевдоживых существ с примитивным разумом и телепатической привязкой к создателю. Каждый гомункул обходился мне примерно в двадцать минут сосредоточенной работы и ощутимый кусок резерва, зато существовал неограниченно долго и не требовал ни еды, ни сна, ни отдыха.

К исходу третьих суток у меня набралось два десятка металлических волков для патрулирования периметра, шесть тяжёлых стальных химер для боя и четыре титановых голема ростом в два с половиной метра, годных как для строительства укреплений, так и для того, чтобы проломить корпус Жнеца, если понадобится. Расчёт был простым. У Детройта хватало пушек и патронов, а вот боеспособных людей, особенно опытных и бесстрашных, не хватало. К тому же каждый погибший защитник через четверть часа вставал по ту сторону баррикады. Гомункулы решали обе проблемы разом: они могли патрулировать мёртвую зону за стенами, куда я не рискнул бы отправить живых солдат, а уничтоженный гомункул оставался грудой бесполезного для Абсолюта металлолома, а не свежим Трухляком в рядах противника.

Оторвав меня от размышлений, первым из мерцающей арки шагнул Корнелиус Бёрк, Архимагистр-гидромант из Нового Амстердама. Крупный широкоплечий мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными седыми волосами и тяжёлым подбородком, он оглядел зал и коротко представился, деловито пожав мне руку. Человек, который не тратит времени на церемонии. За ним вышли две роты нового амстердамского гарнизона: подтянутые бойцы в серо-голубой форме, вооружённые и экипированные так, как подобало солдатам одного из сильнейших Бастионов Нового Света.

Вторым прибытием оказался результат личной просьбы конунга Эрика к норвежской королеве. Она отправила Магистра третьей ступени: аэроманта Торвальда Эстлунда, седого широкоплечего человека с лицом, обтёсанным штормами. Он шагнул из портала и осмотрел зал единственным здоровым глазом, второй закрывала кожаная повязка. Молча вручив мне короткую записку от норвежской королевы, написанную на плотной бумаге с гербовой печатью, аэромант отступил в сторону: «Мой Магистр — не подарок, а инвестиция в наши отношения». За Эстлундом вышла сотня стрелков в тяжёлых шерстяных плащах, вооружённых длинноствольными винтовками норвежского производства. Норвежцы и шведы редко сотрудничали, однако угрозу Абсолюта понимали все.

Стефан стоял рядом со мной в зале и, увидев Эстлунда, уставился на норвежца так, что я уже привычно насторожился. Торвальд заметил чужой немигающий взгляд и повернул к нему своё обветренное лицо.

— Чего уставился⁈ — рыкнул аэромант голосом, похожим на звук перекатываемых по палубе бочек.

Стефан ответил с кривой ухмылкой, обнажившей зубы:

— Да вот вспомнил свою любимую шутку про норвежцев.

— И какую?

— Как в Норвегии называют гения? Туристом.

Торвальд молчал секунду-другую, а затем гулко хохотнул, запрокинув голову. Смех его разнёсся по залу, и несколько офицеров обернулись.

— Неплохо, парень, — оценил аэромант, утерев глаз тыльной стороной ладони. — Так ты из Швеции? — полюбопытствовал он.

— Мой род оттуда, — ответил Стефан, и голос его звучал ровно.

Технически это было правдой. Пожарские прожили в Швеции несколько столетий, прежде чем перебраться в Новый Свет.

— У нас тоже есть шутки про шведов, продолжил Торвальд. — Почему христианский Бог родился не в Швеции? Потому что шведы не могли найти у себя трёх мудрецов и девственницу.

Стефан заржал, откровенно и громко, и на мгновение его лицо стало другим: моложе, живее, без той вечной настороженной замкнутости, которая покрывала его, как панцирь.

Я стоял рядом и не мог решить, что удивляло больше: то, что Пожарский знал скандинавские стереотипы: и шведы, и норвежцы считали друг-друга простоватыми, если не сказать туповатыми, или то, что этот нелюдимый человек, огрызавшийся на всех, включая меня, вдруг оттаял.

Мысли мои перескочили дальше, к тому, как легко Стефан взаимодействовал с человеком, которого видел впервые, при том что от моих гвардейцев он шарахался, как от чумных.

Я не успел додумать мысль. Впереди ждало ещё одно прибытие, самое важное, и я заставил себя переключиться.

Арбитры должны были прибыть с минуты на минуту.

В зале работали два портала. Один, активный, непрерывно пропускал поток эвакуирующихся гражданских: семьи с детьми, старики, женщины с грудными младенцами вливались в мерцающую арку и исчезали по ту сторону. Второй портал стоял в пассивном режиме, ожидая наведения пространственного моста на город, где собрались Арбитры. Большинство из них должны были прыгать каждый из своего Бастиона по очереди, и координация этой процедуры заняла всю ночь.

Удар пришёл мгновенно, без предупреждения и без малейшего нарастания.

Волна некроэнергии накрыла Детройт, прокатившись сквозь стены, перекрытия и магические барьеры, как нож сквозь масло. Меня качнуло, и перед глазами на долю секунды потемнело. Скальд на моём плече каркнул, вцепившись когтями в наплечник.

Первым погас магофон в моей руке. Экран мигнул и умер. По всему залу раздались растерянные возгласы: скрижали, амулеты связи, маговизоры на стенах гасли один за другим, как свечи под порывом ветра. Рунные контуры портальных станций вспыхнули ослепительно белым, заискрили, и обе мерцающие арки схлопнулись одновременно.

Активный портал, через который в этот самый момент проходили гражданские, исчез в долю секунды. Арка сжалась, как зрачок на свету. Человек, шагнувший в неё мгновением раньше, замер на полушаге: одна нога уже по ту сторону, вторая ещё здесь. Его лицо успело изобразить удивление, рот раскрылся в крике, который я не услышал, потому что портал схлопнулся раньше, чем звук долетел до нас. Края арки сомкнулись, как лезвия гильотины, и на каменный пол рухнуло то, что осталось по эту сторону: половина туловища, одна кисть и нога по щиколотку. Рядом повалились ещё двое, и кровь растеклась по плитам так быстро, что стоявшие у портала люди отшатнулись, прежде чем поняли, что произошло.

Женщина в сером пальто стояла прямо перед погасшей аркой и смотрела на свою правую руку. Секунду назад она сжимала ладонь мужа, который шёл впереди неё к порталу. Ладонь его осталась в пальцах женщины, обрубленная у запястья. Женщина разжала пальцы, и чужая ладонь упала на пол с негромким влажным шлепком. Крик, вырвавшийся у неё из груди, пробил зал насквозь.

Удивлённая тишина повисла в зале, и я услышал, как, остывая, гудят перегоревшие рунные контуры портальных станций. Связи не осталось, порталы не работали, подкреплений ждать было неоткуда.

Арбитры, которые должны были прибыть, застряли на другой стороне океана. Эвакуация остановилась. Десятки тысяч мирных жителей, которых не успели вывезти, оказались заперты внутри стен.

Детройт был отрезан от мира. Мы остались одни.