Кортеж из трёх бронированных машин миновал оцепление на перекрёстке. Полицейские посмотрели на номера, на флажки Совета на капоте головного внедорожника, и подняли шлагбаум без единого слова. За кордоном улица выглядела почти обычно: горели фонари, из-за стёкол кафе пробивался свет, на углу стоял газетчик с охапкой свежих газет под мышкой. Обычная, в общем-то, жизнь, от завершения которой этот город отделяли считаные часы.

Я листал ленту местного Эфирнета на магофоне, пока машина ползла по забитой улице. Горожане стекались к экранам маговизоров в витринах магазинов, в подъездах жилых домов, у стоек кабаков. Последнее обращение Совета Двух Огней висело на всех каналах: «Полицейская спецоперация в районе Великих Озёра. Обрушение здания в результате взрыва газового баллона. Гражданам сохранять спокойствие и воздерживаться от поездок в северо-западные пригороды до особого распоряжения». Формулировка-затычка, рассчитанная на час-два, пока руководство Бастиона выгадывает время и решает, что именно и в каком объёме сообщить широкой публике. Я знал этот приём. В Содружестве поступали ровно так же, когда не понимали, как объяснить населению катастрофу, масштаб которой ещё не успели оценить.

Пару минут я смотрел на проплывающие за окном вывески, на лица людей, на кирпичные фасады трёхэтажных домов с цветочными ящиками на подоконниках. Четверть миллиона человек — рабочие, торговцы, ремесленники, дети, старики. Все они спали сегодня ночью в своих кроватях, пока в подвале казино этот недоумок Соколовский открывал портал за Грань. Ни один из них понятия не имел, что в получасе езды от центра города из воронки на месте Чёрного Вигвама поднялось существо, способное уничтожить всё живое на сотни километров во все стороны.

Я мог бы уехать. Эта холодная мысль, лишённая каких-либо эмоций не могла не прийти мне в голову. Де Понтиак и Соколовский мертвы, Маршан в плену, лаборатория уничтожена. След кукловода, стоящего за Шереметьевскими дронами, оборвался вместе с ментальной закладкой в голове маркиза, и все цели поездки оказались либо выполнены, либо поставлены на паузу. Портал в Москву всё ещё работает. Через сутки я мог бы сидеть в Угрюме, качать на руках Михаила, слушать ровное дыхание Ярославы и планировать следующий ход. Дома ждали недавно запущенный Бастион, Орден, академия, десятки тысяч людей, которые зависели от меня лично.

Вот только…

Абсолют, оставленный без противодействия, сожрёт Детройт за неделю. Без Грандмагистра гарнизон Бастиона сможет замедлить процесс, растянуть агонию, не более. Четверть миллиона трупов шустро поднимутся в виде Трухляков и Стриг, после чего армия Бездушных под руководством Хлада превратится в силу, которую не остановят ни стены Бастионов, ни океан. Абсолют продолжит расти, как богами проклятая опухоль. Бездушные продолжат безудержно плодиться. Зов Абсолюта будет звучать, притягивая тварей со всего континента. Через год, может два, волна докатится до восточного побережья, хлынет через океан и доберётся до Содружества. До Угрюма и колыбели моего сына.

Сентиментальность тут была ни при чём — я просто умел считать на три хода вперёд. Угрозу нужно давить в зародыше, здесь и сейчас, пока она не выросла в нечто, с чем не справится никто.

Была и вторая причина, которую я формулировал для себя без прикрас. Из всех живущих на этой земле я единственный когда-то лично бился с Абсолютом. В первой жизни я убил Мора и то лишь потому, что знал повадки, тактику и слабые места твари. Любой другой Архимагистр будет бить наугад. Если я уеду, эти люди погибнут, потому что не понимают, с чем имеют дело, при том что сил у них, возможно, хватило бы. И это будет на моей совести.

Третья причина звучала приземлённо и достаточно эгоистично, зато честно. Если Детройт падёт, Угрюм потеряет единственного заокеанского поставщика высокотехнологичного оружия, с которым я почти навёл мосты. Месяц переговоров, инвестированных в этот процесс, и выстроенные отношения с Мари-Луиз сгорят безвозвратно. Мне нужен был этот город целым, поэтому я оставался и собирался биться за него.

Федот обернулся с переднего сиденья.

— Прохор Игнатьевич, подъезжаем.

Ворота резиденции Хранительницы распахнулись заранее. У крыльца, в полосе утреннего света, ждала сама Мари-Луиз Текумсе-Дюваль. Я отметил перемену ещё из машины. За те часы, что прошли с момента нашей беседы ночью, её лицо осунулось так, как обычно лица меняются за годы. Скулы обострились, под тёмными глазами залегли серые тени, губы сжались в линию. Медальон с силуэтом койота висел на прежнем месте, поверх наспех надетого платья. Бирюзовых бусин в волосах не было. Волосы перетянуты простой лентой, наспех и без привычной тщательности.

Я вышел из машины. Стефан остался внутри, слишком ослабевший, чтобы ходить самостоятельно.

— Хранительница, — произнёс я, встав перед ней на расстоянии шага.

— Князь, — ответила Мари-Луиз, и голос, обычно ровный и властный, прозвучал тише, чем я привык.

Я не стал тянуть.

— Соколовский мёртв, — сказал я. — Дезире Борегар арестован вашим спецназом, лаборатория уничтожена. Из портала, открывшегося в подвале казино, вышел Абсолют. Тварь закрепилась в кратере, окружила себя кольцом льда и расширяет зону влияния. Пока она закрепляется на месте, но это временно. Дальше начнётся планомерная экспансия.

Я излагал факты коротко, по одному, давая каждому время осесть в чужой голове. Мари-Луиз выслушала молча, не перебивая и не переспрашивая. Когда я закончил, она спросила одно:

— Что нам делать?..

В этот момент передо мной стояла не властная правительница. Секунду, может, две, я наблюдал потерянную женщину, которая осознала, что в её арсенале нет ни одного инструмента против угрозы подобного масштаба. Потом слабость ушла. Спина выпрямилась, подбородок приподнялся, потерянный вид исчез и передо мной снова стояла Хранительница Двух Огней. Мари-Луиз, следовало отдать ей должное, не тешила себя иллюзиями о масштабах собственной компетентности конкретно в этом вопросе.

— Три вещи немедленно, — ответил я. — Полная эвакуация небоеспособного населения. Введение военного положения. И экстренный созыв всех доступных Архимагистров и сильных Магистров из дружественных и нейтральных Бастионов. Без согласованной работы могущественных боевых магов Детройт падёт за неделю.

Лавалле, приехавший на одной из машин вместе с нами и до этого момента молчаливо слушавший, переменился в лице. Немолодой советник выглядел скверно: левая рука в шине после штурма казино, волосы растрёпаны, камуфляж в бурых пятнах. Он держался прямо, несмотря на перелом, и голос его звучал твёрдо.

— Хранительница не уполномочена принимать подобное решение в одностороннем порядке, — заявил Этьенн. — Военное положение, впуск иностранных войск в Бастион через порталы, принудительная эвакуация — это прерогатива Совета. Впускать в город толпу чужих бойцов политически опасно.

Я посмотрел на него долгим и тяжёлым взглядом, в котором читалось всё, что я думаю о его рекомендациях.

— Если тянуть резину, через пару дней Хранительнице будет не перед кем отчитываться, советник, — произнёс я.

Лавалле стиснул челюсти, и на скулах вздулись желваки. Я не дал ему вставить слово.

— Вы уже показали свою экспертизу минувшей ночью, — продолжил я тем же тоном, каким разговаривал с провинившимися воеводами в первой жизни. — Я предупреждал вас об усиленных бойцах Гильдии. Вы отмахнулись, сославшись на современное вооружение Бастиона. Результат: семнадцать похоронок. Если бы Хранительница не отдала приказ об отступлении, вы положили бы в землю ещё сотню. Вы не готовы к угрозе такого уровня, потому что никогда не имели с ней дела. Я — имел.

Этьенн побледнел. Скулы заострились, пальцы здоровой руки сжались в кулак, и я видел, как у него дёрнулся мускул на шее. Он хотел ответить. Чертовски хотел. Его прямо распирало от желания. Мне были знакомы подобные люди. Упёртые, как бараны, военные, привыкшие командовать на своей территории и болезненно воспринимающие чужую правоту, особенно когда на ошибки им указывают публично. Советник промолчал. Собственные промашки отняли у него какое-либо право на возражения.

Мари-Луиз не стала тратить время на утешение подчинённого. Повернулась к Лавалле и произнесла негромко, на языке оттава, три фразы. Суть её короткой речи сводилась к тому, что если он ещё раз откроет рот не по делу, будет долбить лопатой лёд на Аляске.

Затем она начала отдавать приказы.

— Личным указом объявляю режим чрезвычайного положения, — сказала она ровно, обращаясь одновременно ко мне, к Лавалле и к караульным за спиной. — Советник Лавалле, переведите гарнизон в режим повышенной боевой готовности. Совет будет уведомлён в положенные сроки. Совещание по оперативной обстановке состоится через четыре часа, в моём кабинете. Ночь была долгой, нам всем стоит сомкнуть глаза до тех пор.

Лавалле коротко поклонился, развернулся и ушёл, прижимая пострадавшую руку к телу. Хранительница проводила его взглядом и посмотрела на меня.

— Четыре часа, князь, — повторила она. — Я пришлю за вами.

Мне отвели ту же комнату в гостевом крыле. Федот помог мне подняться по лестнице, потому что левая нога от бедра до колена отзывалась тупой болью при каждом шаге, а левый бок, стянутый металлическими швами Железной крови, казался деревянным. За дверью я опустился на край кровати и впервые за много часов посмотрел на себя.

Зрелище было скверным. Одежды не осталось — Соколовский оживил ткань заодно с панцирем из Костедрева, обратив и то, и другое против меня, и я сорвал с себя обе вещи прямо в ходе боя. На мне были запасные армейские штаны, одолженные кем-то из гвардейцев по дороге, и чужая куртка поверх голого торса. Под курткой моё тело напоминало карту неудачного вскрытия. В плече, чуть ниже ключицы, темнела борозда от костяной иглы Соколовского, стянутая тонкой металлической нитью, проросшей сквозь стенки сосудов. На бедре, под штаниной, ощущался глубокий канал, оставленный шипом, дошедшим почти до кости. Левый бок выглядел хуже всего: широкий рваный провал в межрёберной мускулатуре, откуда я вырвал корень ожившего Костедрева вместе с куском мяса размером с ладонь. Металлические скобы стягивали края раны, не давая мышцам разойтись, однако каждый вдох отдавался в рёбрах сосущей болью. В животе, ниже пупка, сидел ещё один такой же провал, поменьше, а на спине от лопаток до поясницы мелкие отростки Костедрева добрались до самого позвоночника, прежде чем я успел их обезвредить. Их обломки оставались внутри, замурованные тонкой стальной сеткой Железной крови, отсечённые от живых тканей, но ощущавшиеся при каждом движении как горсть вбитых гвоздей.

Панцирь из Костедрева, служивший мне больше двух лет, погиб в подвале Чёрного Вигвама, и мне было его по-настоящему жаль, как верного боевого товарища. Редкий Реликт, обкатанный в десятках боёв до самого конца выполнял свою функцию, оберегая мою жизнь, а в итоге Соколовский обратил его в оружие против меня самого. Я сделал мысленную заметку: следующий доспех делать из материала, который никогда не был органикой.

Федот привёл целителя через десять минут. Невысокая женщина лет сорока, с короткой стрижкой каре, личный врач госпожи Текумсе-Дюваль, вошла деловито, положила на стул кожаную сумку с артефактами и попросила меня снять куртку. Я стянул её, и целительница замерла с руками на полпути к моему боку.

Секунды три она молчала, разглядывая сеть металлических нитей, скоб и швов, покрывавшую мой торс от подмышки до паха. Потом медленно обошла меня, осмотрела спину, присела, чтобы оценить бедро, и выпрямилась. Лицо у неё побелело.

— Кто это с вами сделал? — спросила она, имея в виду не раны, а металл внутри них.

— Жизнь… — философски ответил я.

Поняв, что мои шутки её интересуют в последнюю очередь уточнил:

— Я сам. Купировал повреждения, полученные в ходе боя.

Целительница провела ладонью над моим боком, не касаясь кожи. Пальцы её слегка дрожали, и я не мог определить, от гнева или от потрясения.

— Вы загерметизировали сосуды металлом, — проговорила она, подбирая слова так, словно пыталась не выругаться. — Стянули разорванные мышцы скобами. Замуровали инородные тела стальной сеткой. В животе. Рядом с кишечником.

— Альтернативой была смерть, — пояснил я.

Целительница выдохнула через нос, длинно и сосредоточенно, и раскрыла сумку. Следующие сорок минут она работала: размягчала металлические швы своей магией, аккуратно извлекала скобы, заращивала повреждённые сосуды и мышечные волокна слой за слоем. Межрёберную рану, самую тяжёлую, она обработала трижды, каждый раз качая головой. Обломки корней из спины вышли шестью кусками, и каждый целительница осматривала так, словно он мог ожить в её руках. С бедром и плечом она справилась быстрее, оставив лишь розовые полосы свежей кожи. Живот потребовал ювелирной работы — стальную сетку, окружавшую обломки, пришлось снимать фрагмент за фрагментом, чтобы не задеть кишечную стенку.

Когда всё было закончено, целительница выпрямилась, вытерла руки полотенцем и посмотрела на меня взглядом, в котором профессиональная оценка боролась с обычным человеческим изумлением.

— Вам нужен покой, — сказала она. — Минимум трое суток. Лучше пять.

— У меня есть четыре часа, — со вздохом ответил я.

Целительница пробормотала что-то про чокнутых русских и не стала спорить. Собрала сумку, коротко поклонилась и вышла. Я лёг на застеленную кровать и закрыл глаза. Тело, избавленное от металлических заплат, ныло целиком, от макушки до пяток, тупой ровной болью. И всё же сон пришёл мгновенно.

* * *

Около двух часов дня я сидел за овальным столом в кабинете Хранительницы. Несколько часов сна выровняли мысли, хотя всё тело ощущалось так, будто меня скинули в карьер в завязанном у горловины мешке.

Вокруг стола расположилось высшее руководство Бастиона. Мари-Луиз занимала торцевое кресло, прямая и собранная, в карминовом платье с небольшим вырезом у шеи. По правую руку от неё сидел Лавалле, переодевшийся в свежий мундир, с рукой всё ещё в шине. По левую — Накомис Бижики, менталистка с жёстким лицом и тёмными глазами, в которых не читалось ничего, кроме профессиональной сосредоточенности. Рядом с ними примостились представитель промышленной гильдии — пожилой француз в сером сюртуке, с тонкими усами и настороженным взглядом, а также казначей Бастиона — худая женщина лет пятидесяти с пучком седеющих волос и очками на кончике носа. Дальше по кругу сидели двое, которых я видел впервые. Начальник портальной станции — сухощавый мужчина лет шестидесяти с длинным лицом и залысинами, представившийся Огастусом Перкинсом. Генерал Детройтского гарнизона — грузный чернокожий офицер по имени Натаниэль Дэвис, с квадратной челюстью, бычьей шеей и тяжёлыми руками, сложенными на столе.

Я занял место напротив Хранительницы и взял на себя роль, к которой привык: командира, вырабатывающего план в условиях ограниченного времени. Никто из присутствующих не возразил. Минувшей ночью я в одиночку убил Архимагистра Соколовского, вытащил из подвала десяток пленников и увёл людей из-под удара Абсолюта. Хранительница слушала меня, а остальные слушали Хранительницу. Этого было достаточно.

— Начнём с эвакуации, — сказал я.

— Как я уже сказал, всё небоеспособное население Детройта нужно вывести через порталы. Дети, старики, раненые, больные. Немедленно. В первую очередь — из пригородных районов, ближайших к озёрам.

Тишина продержалась секунды три.

— Даже если убрать в сторону вопрос полномочий, — заговорил Лавалле, тщательно подбирая слова, — подобный шаг будет политическим самоубийством. Если руководство Бастиона объявит массовую эвакуацию, это равносильно признанию, что мы не способны защитить собственный город. Доверие к Совету рухнет мгновенно. Каждый союзник, каждый торговый партнёр, каждый Бастион на континенте воспримет это как сигнал: Детройт сдаётся. И учтите ещё одно: если люди уйдут, они не вернутся. Ни через неделю, ни через месяц. Они осядут в Новом Амстердаме, в Сан-Франциско, устроятся, пустят корни. Мы можем отбить Абсолюта и обнаружить, что защищали пустой город.

Бижики кивнула, и я с некоторым удивлением отметил, что представительница индейской фракции поддерживает франкоязычного советника. В вопросе эвакуации два извечных противника сходились.

— Общественный порядок рухнет в тот момент, когда население узнает о масштабе угрозы, — добавила Накомис, глядя на меня прямо. — Паника, давка у порталов, мародёрство. Мы знаем, как это происходит. И учтите, ни один Бастион в истории не объявлял полную эвакуацию. Ни разу. Господин Лавалле прав. Если мы станем первыми, каждый торговый контракт и кредитная линия аннулируются до того, как последний беженец пройдёт через портал.

Огастус Перкинс, начальник портальной станции, поднял ладонь.

— Да и куда эвакуировать? — спросил он голосом, в котором звучала усталость практика, привыкшего иметь дело с цифрами. — Четверть миллиона человек. Ни Новый Амстердам, ни Сан-Франциско не готовы принять такое количество беженцев без предварительных договорённостей. Нет жилья, нет продовольственных запасов, нет возможности обеспечить санитарные условия. Это всё требует тщательной проработки.

Этьенн снова вступил:

— Преждевременная эвакуация парализует город и подорвёт обороноспособность. Ремесленники, обслуживающий персонал, рабочие литейных дворов нужны для поддержания функционирования оборонной инфраструктуры. Если мы выведем их, кто будет лить снаряды? Кто будет заряжать рунные контуры стационарных орудий?

Я выслушал каждого. Потом заговорил.

— Все эти люди — потенциальные солдаты противника, — произнёс я, и за столом стало тихо. — Каждый погибший мирный житель встанет Трухляком и пополнит армию Хлада. Сегодня ваш литейщик отливает снаряды. Завтра он мёртв, а через десять минут он убивает ещё троих и выпивает их души, становясь Стригой. Если не начать эвакуацию сейчас, хотя бы детей, стариков, то есть, тех, кто не может воевать, потом будет поздно. Паника и анархия всё равно настанут, когда тварь двинется к городу. И тогда они будут не просто мешать обороне, они уничтожат оборону. Всё небоеспособное население нужно убирать немедленно, начиная с тех районов, что ближе всего к казино.

Генерал Дэвис, молчавший до этого момента, медленно положил ладони на стол и посмотрел на Хранительницу.

— Князь прав насчёт Бездушных, — произнёс он низким, гудящим басом. — Каждый труп, оставленный в зоне действия Абсолюта, — это дополнительная боевая единица врага. Арифметика простая. Вопрос в том, можем ли мы провести эвакуацию организованно, без хаоса, и не оголить тылы.

Мари-Луиз слушала молча, переводя взгляд от одного говорившего к другому. Когда генерал закончил, она приняла решение.

— Начинаем эвакуацию по приоритетным категориям, — сказала Хранительница. — Тем, что обозначил князь. Перкинс, я свяжусь с Новым Амстердамом и Сан-Франциско, и договорюсь о приёме. Полная эвакуация — когда и если обстановка ухудшится настолько, что отказ станет невозможен.

Я кивнул, принимая компромисс. В идеальном мире я бы вывел всех до единого, кто не умеет держать оружие. Увы, здесь приходилось работать с тем, что есть.

— Когда обстановка ухудшится, я напомню всем собравшимся об этом разговоре, — процедил я.

Мари-Луиз приняла слова без возражений. Перешли к следующему вопросу.

— Есть ли на территории Соединённых Штатов Грандмагистры? — спросил я.

Хранительница откинулась в кресле. Пальцы её легли на бронзовый браслет, скользнули по рунной гравировке.

— Один, — ответила Мари-Луиз. — Элайджа Генри Хэммонд. Тридцать лет назад он захватил регион Глубокого Юга и часть Великих Равнин и правит там единолично. Для него не существует ни Бастионов, ни договоров с соседями, ни дипломатических конвенций, ни… — она осеклась, — … свободных людей. Только одарённые и рабы, которые им прислуживают. Если у тебя нет дара, ты не человек. Ты тягловая скотина, которая умеет разговаривать. Хэммонд владеет огромными плантациями. Настоящими плантациями, князь. Там трудятся люди в ошейниках с клеймом на лбу. Цвет кожи и родословная не важны. Если ты не маг, ты собственность ближайшего мага. А сам Элайджа сидит на вершине этой отвратительной пирамиды как божество.

— И вы позволяете ему жить? — мой голос окрасила чистая и незамутнённая ярость.

Собеседница невесело хмыкнула.

— Его метод ведения войны — тактика выжженной земли. Три раза за последние двадцать лет соседние Бастионы пытались вступить с ним в переговоры. Дважды посольства вернулись ни с чем. Третья делегация не вернулась вовсе.

Она помолчала.

— С ним стараются не связываться, потому что цена победы над Хэммондом превышает весь ущерб, который он наносит, пока остаётся жив. Он не придёт на помощь Детройту. Более того, я полагаю, что Элайджа воспользуется нашим ослаблением, чтобы расширить свою территорию на север.

Я принял информацию без удивления. В моей первой жизни подобных правителей хватало. Людей, которые предпочитали грабить соседей, пока у тех горит дом, вместо того чтобы помочь тушить пожар. Время от времени такие люди заканчивали плохо — растерзанные толпой в кровавые лоскуты, но перед этим успевали причинить немало бед окружающим.

Что ж, надеюсь, однажды я наведаюсь к Элайдже, чтобы лично озвучить ему своё отношение к выстроенной им системе.

— А в Содружестве? — спросила Мари-Луиз. — Ваши Грандмагистры?

— Двое, — ответил я. — Первый — Иона Дондуков, патриарх княжеского рода из Омска. Настолько стар, что его несколько лет не видели в высшем свете, а на приёмах его замещает старший сын. Ходят слухи, что он уже и не жив вовсе, а существует за счёт артефактов, поддерживающих тело. Его имя в одиночку останавливает Казахскую Степную Орду от вторжения на территорию Содружества. Второй — Тихон Зыков. Простолюдин, отшельник, живёт где-то в районе Сахалина. Покинул общество и ведёт затворническую жизнь.

Я позволил себе усмешку.

— В последний раз, когда к Зыкову пожаловали посланники какого-то местного князя с неким заманчивым предложением, он замуровал их в мгновенно созданном ледяном дворце на сутки. Потом выпустил и велел не возвращаться.

Мари-Луиз слегка приподняла бровь.

— Ни один из них не придёт?

Я качнул головой.

— Первый, вероятно, физически не способен. Второй не придёт по принципиальным соображениям. Для него человечество давно перестало быть чем-то, ради чего стоит напрягаться. Расчёт на Грандмагистров — тупик. Значит, побеждаем тем, что есть: массой Архимагистров и координацией. Повторюсь, нужно провести экстренный созыв всех доступных Архимагистров из дружественных и нейтральных Бастионов.

За столом повисла мрачная тишина. У казначея побелели костяшки пальцев, сжимавших карандаш, представитель промышленной гильдии нервно пригладил тонкие усы. Генерал Дэвис сидел неподвижно, перекатывая желваки под тёмной кожей, а Бижики на мгновение прикрыла глаза. Лавалле смотрел в стол, и тень ложилась ему на лицо, делая его старше.

— Начнём звонить, — сказал я.

Мари-Луиз кивнула. Мы разделили список: Хранительница обзванивала американские Бастионы, я брал на себя тех, до кого мог дотянуться в Содружестве. Вскоре кабинет превратился в штаб.

Я слышал, как Мари-Луиз говорит по-французски с Новым Амстердамом, пока набирал номер Голицына. Хендрик ван дер Берг, президент портового Бастиона на восточном побережье, отреагировал быстро. Бастионы Нового Света связывали давние отношения, выстроенные поколениями, и угроза в Детройте воспринималась как угроза всему континенту. Хранительница закончила разговор через двенадцать минут. Результат: Архимагистр-гидромант Корнелиус Бёрк и две роты гарнизона прибудут через портал в течение суток.

Сан-Франциско ответил вторым. Бастион, специализировавшийся на работе с тихоокеанскими реликтами и магической медицине, доступной лишь очень обеспеченным людям, направлял три полевые медицинские группы, около полусотни целителей и алхимиков, и одного Архимагистра-целителя — мадам Юкико Ишикаву. Пускай она не была боевым магом, но в условиях осады медики порой важнее ещё одного боеспособного Архимагистра. Каждый выживший боец — это боец, который продолжает сражаться. Каждый умерший — Трухляк по ту сторону баррикад. Медики на войне порой ценнее лишнего боевого мага, и мы оба это понимали.

Голицын снял трубку на третий сигнал. Голос Дмитрия Валерьяновича звучал ровно, без удивления, словно он ждал этого звонка. Я кратко ввёл его в курс ситуации. Московский князь не переспрашивал и не уточнял.

— Двух Магистров из московского гарнизона пришлю через портал завтра к полудню, — сказал Голицын. — Условие одно: координацию ведёшь лично ты, и ты берёшь на себя ответственность перед остальными Бастионами за присутствие московских бойцов на чужой территории.

Принимая условие, я понимал его подоплёку. Голицын не собирался подставлять Москву ради чужого города, но и отказывать не хотел. Архимагистром, самим собой, он пожертвовать не мог — не тот масштаб отношений с Детройтом, да и Москва сама нуждалась в прикрытии. Два Магистра — жест поддержки, не более, однако в текущих обстоятельствах я принимал любую помощь.

— Ещё одно, — добавил Голицын, и в его голосе появилась тревожная нота. — Нужно созывать экстренное совещание глав Бастионов. Все должны знать, что происходит. И нужно ставить вопрос ребром об активации Арбитров. Иначе для чего мы вообще их держим?..