Радужка у него оказалась светлой, почти серой, с тёмным ободком по краю. Зрачки медленно сузились, привыкая к свету, и первые несколько секунд взгляд незнакомца блуждал по потолку машины, не задерживаясь ни на чём. Потом он нашёл моё лицо.

Я не стал отворачиваться. Сидел неподвижно, положив руки на колени, и ждал. Торопить человека, который ещё час назад подвергался ужасным пыткам и провёл в плену неизвестное количество времени, означало получить в ответ агрессию или ложь. Обе перспективы меня не устраивали.

— Меня зовут Прохор Платонов, — произнёс я ровно, негромко, чтобы голос не резал по ушам после подвальной тишины. — Я князь Угрюмский из Содружества Русских Княжеств. Мы спасли тебя из лаборатории Гильдии, в которой тебя удерживали насильно. Ты в безопасности.

Пленник медленно перевёл взгляд. Скользнул по моим рукам, по камуфляжу, вернулся к лицу. Разглядывал внимательно, задерживаясь на деталях. Мне показалось, что он сравнивает увиденное с чем-то конкретным, что хранил в памяти, и возможная опасность с моей стороны занимает его куда меньше, чем этот процесс. Длилось это долго, секунд шесть или семь, в течение которых ни один мускул на его лице не двинулся.

Потом он заговорил. Голос вышел тихим и хриплым, словно горло отвыкло от речи. Русские слова ложились с заметным акцентом, но очевидно незнакомец знал русский язык значительно лучше, чем можно было ожидать.

— Где я?

— Мы покинули Чёрный Вигвам и направляемся в Детройт, — ответил я тем же размеренным тоном.

Пленник прикрыл глаза и медленно кивнул.

— Какой год?

— Две тысячи десятый, — сказал я.

Незнакомец замолчал надолго. Я наблюдал, как вертятся шестерёнки в его голове. Он считал что-то в уме, пересчитывал, снова начинал сначала. Ответ ему явно не понравился, потому что скулы заострились, натянувшись от стиснутых зубов.

Я не торопил. Машина покачивалась на стыках дорожного полотна, за окном мелькали придорожные столбы и темнота леса, из-за которого изредка выглядывали крыши одноэтажных деревянных домов. Федот на переднем сиденье молчал, не оборачиваясь, и всё же я видел, что командир гвардии слушает каждое слово.

Когда я уже решил, что разговор закончился, пленник произнёс ровно, обращаясь скорее к себе, чем ко мне:

— Долго. Дольше, чем я думал…

Я не уточнил. Зарубка легла в память сама собой: значит, он имеет некую точку отсчёта. С чего именно — момента захвата Гильдией?

— Как тебя зовут? — спросил я.

Он посмотрел прямо. Серые глаза сфокусировались на моих, и в них мелькнуло что-то похожее на расчёт. Пауза перед ответом заняла не больше секунды, но я успел заметить, что он принял какое-то внутреннее решение.

— Стивен, — ответил он.

И добавил после полувдоха:

— По-русски Стефан. Стефан Пожарский, — ударение он поставил на первый слог, как это сделали бы европейцы.

Сказано было ровно и без запинки перед ней, которая обычно выдаёт человека, примеряющего на себя чужое имя. Я не смог определить по голосу, правда это или ложь. Зато на доли секунды по лицу собеседника прошла тень, быстрая и лёгкая, которая тут же исчезла.

Кое-что иное заставило меня моргнуть. Фамилия, известная любому, кто хоть раз листал русские летописи, прозвучала здесь, в салоне внедорожника посреди американских равнин, совершенно неожиданно.

— Пожарский, значит, — произнёс я, чуть откинувшись назад. — Из тех самых?

— Из тех самых, — подтвердил он без выражения. — Потомок Дмитрия Михайловича по прямой линии, в восемнадцатом колене. Последний.

Слово «последний» легло тяжко. Пленник произнёс его так, словно озвучил банальный факт, а не жалобу на тяжкую судьбу.

Я откинулся в кресле и посмотрел на него заново, отложив прежние оценки в сторону. Истощённый мужчина с аркалиевым ошейником на шее, в рваных обрывках одежды, с розовыми пятнами новой кожи на местах недавних ран, теперь назвал себя наследником одного из немногих русских родов, чьё имя пережило распад империи.

— Расскажи, — сказал я, устроившись удобнее, — как Пожарский оказался в Детройте.

Стефан долго молчал. Я видел, как он собирает в голове слова в кучу, готовя заново ту версию родовой истории, которую, вероятно, слышал в детстве и проверял позже по обрывкам доступных ему источников. Впервые за многие годы ему предстояло произнести всё это вслух, и тело его заметно напряглось перед первой фразой.

Потом он заговорил. Медленно, с паузами, в которых взгляд уходил куда-то мимо меня, к стенке машины или за окно, и возвращался обратно.

— Дмитрий Михайлович был одним из дворян, который пытался удержать страну от распада во время Смуты, — начал Стефан. — Во время Земского собора он призывал всех выбрать нового царя. Не вышло.

Он перевёл дыхание.

— Аристократы переругались, страна распалась на сотни княжеств, и к двадцатым годам семнадцатого века наши родовые земли, Стародубье, оказались зажаты между Речью Посполитой, Смоленском и Москвой. Голицыны воевали со всеми сразу. Дмитрий Михайлович к тому времени был уже немолод, — Стефан чуть качнул головой. — Обижен. Уверовал, что страна не соберётся обратно. И уехал.

— Куда? — спросил я.

— В Шведский Лесной Домен, — ответил он, и пальцы на одеяле слегка дрогнули. — Король Густав Второй принимал иностранную знать охотно, нужны были офицеры и придворные. Дмитрий Михайлович взял с собой сына Петра. Часть рода осталась в Стародубье, и что с ней, мы так никогда и не узнали.

За окном мелькнул перекрёсток, промелькнули фонари, и их свет прошёлся по лицу собеседника, на мгновение высветив ввалившиеся щёки и острые надбровные дуги.

— Шведская ветвь служила при дворе несколько поколений, — продолжил он. — К тысяча семьсот девяностому году род обнищал, утратил значимость. Тогдашний Пожарский собрал семью и уехал в колонию, в Новую Швецию на Делавэре, в надежде получить землю. Получил возле городка под названием «Форт Кристина». Стал фермером. Фамилия там звучала как клеймо чужака, аристократическое прошлое превратилось в семейную байку, которой никто за пределами семьи не верил.

Он помолчал, облизнув сухие губы.

— К тому времени магический дар уже почти угас. Без обучения, без браков с одарёнными, без Эссенции он истончался поколение за поколением.

Я кивнул. Рассказ звучал вполне логично в канве всемирной истории, без приукрашиваний и без попыток выставить себя кем-то значительнее того, кем являлся. Скорее наоборот. Стефан говорил про обнищание рода сухим голосом, в котором не было ни стыда, ни ложной гордости.

— А дальше? — спросил я.

— Дальше обычная история переселенцев, — Стефан пожал плечом, и движение далось ему с усилием, от которого на лбу выступила испарина. — Не все прижились на новом месте. Ферму потеряли, прадед стал мелким лавочником. Пил. Дед закончил жизнь мелким преступником, сидел дважды. Отец — наркоман, ушёл от матери, когда мне было четыре. Через пару лет умер от передозировки.

Перечислял он всё это скороговоркой, как зачитывают хорошо известный адрес на почтовом конверте.

— Мать тянула нас с братом одна, работая на двух работах, — продолжил Пожарский. — Потом тоже начала пить. Умерла, когда мне было пятнадцать. Старший брат погиб в шестнадцать, в перестрелке банд. Я остался один.

Я слушал молча. Картина знакомая. Не всем дано сохранить вес древнего имени. Проходит время, и от княжеского происхождения не остаётся ровным счётом ничего, кроме фамилии и бабушкиной истории, которую никто всерьёз не воспринимал. Род, который четыреста лет назад мог бы стать опорой для всего народа, растворился в чужой стране среди чужих людей, и последний его отпрыск лежал передо мной, укрытый солдатской курткой.

— Образование? — спросил я.

— Не получил, — Стефан едва заметно дёрнул уголком рта. — Перебивался чёрной работой. Грузил, мыл, разносил. Пил. Как все вокруг.

— Дар?

— До определённого момента никакого, — ответил он, и голос впервые чуть изменился, стал глуше. — Как я уже сказал, магия в роду давно угасла. Я думал, что я обычный. Ни Дара, ни Таланта, ничего.

Он замолк и отвёл взгляд к тёмному окну. Тишина заполнила салон, и я слышал только ровный гул мотора и шорох покрышек по мокрому асфальту.

— Потом случилась одна вещь, — произнёс Пожарский наконец. — Я ввязался в драку у бара. Получил ножом в живот. Тогда дар и пробудился. Раны затянулись. Сам испугался, не понимал, что со мной.

Я кивнул. Поздно проявившийся дар встречался редко, однако был известен, особенно в обнищавших родах, где магия дремлет поколениями и пробуждается у одного из потомков. Пробуждение Таланта на грани смерти было вообще классикой, описанной в десятках учебников по обе стороны океана.

— Не Талант? — уточнил я.

— Может и Талант, — Стефан слегка поморщился. — Не знаю. Пытался выяснить.

— Как?

— Сначала терпел, — ответил он, и что-то в его голосе стало жёстче, — потом стало хуже. Дар начал проявляться сам, без моего участия. Боялся, что покалечу кого-то.

Я внимательно следил за его лицом. Фраза «боялся, что покалечу кого-то» звучала на первый взгляд правдоподобно, однако что-то в ней зацепило меня, как заусенец на гладкой поверхности. Собеседник врал. Или, во всяком случае, не договаривал. На мгновение я обдумал, а не применить ли Императорскую волю, прикинул последствия, и отложил эту мысль в сторону. Пока торопиться было некуда, а этот человек ничего мне не сделал, чтобы ломать его столь открыто.

— Дар — штука тяжёлая, — произнёс я с пониманием. — Без обучения с детства такое не сдюжить.

— Ага, — Стефан кивнул, признавая сказанное. — Я сходил к врачу, обычному, не целителю. Тот ничего не понял. К магу попасть не смог, денег не хватило. Больше по шарлатанам всяким скитался, отдавая последнее. Никто ничего не знал. Один сказал, что это родовая магия пробудилась после того, как поколения её копили. Может, и так.

Он сглотнул, и кадык на худом горле дёрнулся под аркалиевым ошейником.

— Я искал помощи, — добавил Пожарский тише, — чтобы научиться этим управлять. Чтобы не бояться выйти из дому.

— Что было дальше? — спросил я.

— Услышал случайно в баре от одного знакомого, — Стефан закрыл глаза и снова открыл, словно отгоняя тяжёлое воспоминание. — Тот рассказал, что есть благотворительная организация, которая помогает людям. «Фонд святого Антония Падуанского», он покровитель потерянных и страждущих, у католиков. Те сказали, у них есть специалисты, которые могут разобраться, помочь взять дар под контроль. Связаны с Гильдией Целителей, как я узнал позже. Мне обещали два года обучения, а в конце стабильное состояние и возможность жить нормально.

Я медленно кивнул, и в голове у меня сложилась знакомая схема. В Содружестве Гильдия работала через Общество Призрения Погорельцев и Беженцев и через Фонд Добродетели, а в Америке, стало быть, через подобное заведение с церковным названием. Суть от названия не менялась: завлекали тех, у кого был ресурс, будь то редкий дар, уникальная физиология или целая жизнь, и кто был достаточно изолирован, чтобы его исчезновение никого не насторожило. Одинокий парень из рабочего пригорода без семьи и друзей, с непонятным даром и без денег на нормального мага, был для вербовщиков Гильдии идеальной мишенью. Их никогда не интересовала «помощь». Они искали подходящие экземпляры.

— Стало быть, ты сам к ним пришёл, — констатировал я.

— Сам пришёл и подписал бумаги, — подтвердил Пожарский, и в этих словах я расслышал не раскаяние, а холодную усталость, которая приходит, когда человек давно перестал себя винить и примирился с собственным ошибочным решением. — Дальше они меня увезли в Детройт.

— Так какой у тебя дар? — спросил я напрямую.

Стефан мрачно хмыкнул. Уголок потрескавшихся губ приподнялся, и получившееся подобие усмешки вышло кривым.

— Тоже будешь меня на полосы резать?

— Да нахер ты мне сдался, — грубовато ответил я и покачал головой. — Не хочешь говорить, дело твоё.

Собеседник мотнул головой и промолчал.

— Сколько ты у них пробыл? — спросил я.

Пленник прикрыл глаза, шевеля губами.

— Не считал точно, — ответил он, — раз сейчас две тысячи десятый, значит, чуть больше двадцати лет.

Я замер. Посмотрел на его лицо заново, пристальнее, отмечая каждую складку и каждую тень. Передо мной лежал мужчина тридцати с небольшим, который биологически выглядел именно на свой возраст: ни морщин старика, ни дряблости кожи, ни седины. Двадцать лет в подвале Гильдии, и за всё это время тело толком не состарилось и не превратило его в калеку. Регенеративный Талант подавлял увядание?

— Что именно они с тобой делали? — спросил я.

Пожарский долго молчал. Потом ответил, и голос у него стал будничным, лишённым каких бы то ни было эмоций, словно он зачитывал список покупок.

— Чего только не делали. Резали. Жгли. Замораживали. Травили. Заражали болячками. Кормили моей кровью своих воспитанников.

Я стиснул челюсти. Двадцать лет систематических пыток, замаскированных под научный эксперимент. За эти годы через его тело прошли сотни циклов, каждый из которых свёл бы с ума обычного человека. Маршан выстраивал свои опыты с методичностью академического учёного, и перед глазами у меня мелькнула запомнившаяся неадекватная полуулыбка француза, с которой тот сидел в кузове замыкающей машины.

— Зачем? — спросил я всё так же бесстрастно.

— Изучали, как я заживаю, — ответил Стефан. — Хотели понять механизм. Отдельно пробовали скопировать дар или Талант на других людей. У них не получалось.

— Кто их курировал?

— Маршан, — произнёс Стефан, и при этом имени его пальцы на одеяле сжались в кулак и разжались. — Старший исследователь. Год за годом, день за днём. И тот, что выше него.

— Соколовский, — отозвался я.

Пожарский повторил имя шёпотом, словно пробуя его на вкус, перекатывая слоги во рту.

— Соколовский. Да. Я его видел всего трижды за все эти годы. Приезжал, смотрел, давал указания и уезжал.

— Он мёртв, — сказал я. — Я его убил.

Стефан медленно выдохнул. Грудная клетка под армейской курткой опала, и что-то в его лице изменилось. Скулы чуть расслабились, уголки глаз стали мягче. Совсем ненадолго, на пару ударов сердца, и пленник снова подобрался, выпрямив спину на заднем сиденье.

— Ты мне должен, получается, — произнёс собеседник с неожиданным вызовом в голосе, и на потрескавшихся губах обозначилось подобие улыбки. — Я его сам хотел прикончить. Этими вот руками.

Я коротко рассмеялся. Не ожидал от человека, которого сняли с пыточной платформы меньше часа назад, такой реплики.

— Я тебе должен, не наоборот?

— Может и наоборот, — Стефан качнул головой, помолчал. — А Маршан? Жив?

— Жив, — подтвердил я. — У меня в плену.

Собеседник кивнул. Я ждал, что он попросит выдать ему пленника, или выскажет желание отомстить, или хотя бы выругается. Ничего подобного не последовало. Пожарский принял информацию, переварил и отложил.

— Хорошо, — сказал он. — Маршан полезнее живой.

Я посмотрел на него внимательнее. Эта реплика не принадлежала жертве. Жертва сказала бы «убей его», «дай мне до него добраться» или, в лучшем случае, «пусть гниёт». Стефан же произнёс слова командира, привыкшего думать категориями допросов и полезной информации, который знает цену живого пленника и не станет разменивать её на минутное удовлетворение собственных желаний. Я запомнил это.

Пожарский, видимо, почувствовал мой взгляд. Заметил свою же интонацию и чуть отвернулся к окну, добавив другим, более мягким тоном:

— Он много знает. Ублюдок бессердечный, но если хочешь понять, что здесь натворила Гильдия, он всё расскажет.

— Расскажет, — согласился я. — Куда он денется. Этот упырь уже не в том положении, чтобы молчать.

Пауза вышла длинной. За окном замелькали огни пригорода, фонари стали чаще, и в их свете я видел, как Стефан изучает проплывающие мимо силуэты, словно видит всё это впервые за двадцать лет. Возможно, именно так и было.

— Ты мне не всё рассказал, верно? — спросил я спокойно.

Мой визави отвернулся от окна. Посмотрел на меня, и во взгляде его, лишённом прежней настороженности, появилось нечто иное. Острое, изучающее, почти жёсткое. Он молчал три удара сердца, прежде чем заговорить, а когда начал, голос его изменился. В нём появилось напряжение, которого раньше не было.

— А ты?

— Что я? — переспросил я.

— Ты сказал, князь Угрюмский из Содружества, — произнёс Стефан медленно, словно взвешивая каждое слово. — Это ведь тоже не всё? Кто ты на самом деле?

В вопросе не было праздного любопытства. Пожарский ждал конкретного ответа. Я видел это по развороту его плеч, по тому, как он жадно подался вперёд, едва заметно, на пару сантиметров, и по тому, как сузились его зрачки.

Я прищурился, перебирая варианты. Лгать не имело смысла: мои титулы были достоянием публичного пространства.

— Прохор Платонов, — ответил я, загибая пальцы по привычке. — Из рода Платоновых. Князь Угрюмский, Владимирский, Муромский, Ярославский, Костромский, Суздальский. Владыка Бастиона Гаврилов-Посад. Воюю с Гильдией Целителей больше двух лет. Здесь оказался по своим делам, а потом узнал про их вторую штаб-квартиру.

Стефан слушал. Внимательно, ловя каждое слово. Я заметил, как по мере перечисления титулов что-то в его лице менялось: он ждал от моих слов чего-то конкретного и не слышал этого. Лицо у пленника дрогнуло, губы на мгновение сжались, плечи слегка обмякли. Совсем чуть-чуть, на доли секунды, и я не поручился бы, что заметил бы это, если бы не следил специально. Потом он снова взял себя в руки.

— Платонов, значит, — повторил он, и голос звучал ровно, как мостовая под сапогом. — Из Владимирских земель. Хорошо.

В этом «хорошо» не содержалось ни одобрения, ни облегчения. Он просто поставил точку в каком-то внутреннем подсчёте, и итог его явно не совпал с ожиданиями.

Я зафиксировал разочарование и попробовал понять его природу. Собеседник ждал чего-то от моего ответа, чего-то вполне определённого, и не получил. Оставалось выяснить, чего именно.

— Ты ждал другого имени? — спросил я напрямую.

Стефан молчал. Подбирал слова, перекатывая их, как камешки во рту, прежде чем выложить.

— Я слышал о новом князе на Руси, — проговорил он наконец. — Давно, где-то год назад. Охранники говорили. Будто кто-то поднялся, объявил себя потомком Рюрика, родовой меч его признал.

Он запнулся. Взгляд ушёл мимо меня, к спинке переднего сиденья, и я увидел, как дёрнулись мышцы на его горле.

— Я подумал… — начал Стефан и замолчал. — Мне стало интересно, кто это. Мечтал увидеть вживую.

— Увидел, — ответил я спокойно. — Это я и есть. Потомок Ростислава, младшего сына Всеволода Большое Гнездо, из последней боковой ветви Рюриковичей. Потому меч мне и покорился. Узнал мою кровь.

Пленник медленно поднял голове. Посмотрел на меня заново, другим взглядом, и в нём я прочёл удивление, за которым вернулось то самое узнавание из первых секунд разговора, отброшенное и похороненное, а вслед за узнаванием пришёл страх. Я почувствовал его отчётливо, хотя лицо Стефана тут же разгладилось, закрытое маской безразличия, выстроенной быстро и привычно. Страх был направлен не на меня. Стефан боялся чего-то иного, связанного с тем, что он узнал или вспомнил при моих словах.

Серые глаза стали пустыми, и я успел увидеть, что под ней скрывается, только потому, что всю жизнь, обе жизни, учился читать лица быстрее, чем их владельцы учились прятать свои эмоции.

— Хорошо, — сказал собеседник тихо. — Поздравляю. Мы, выходит, с тобой дальние родичи.

Кривая ухмылка исказила его лицо на мгновение.

— Потому как родоначальником Пожарских был Иван Всеволодович, младший сын Всеволода Большое Гнездо, — добавил он ровным, будничным тоном.

Знание генеалогии у человека, который якобы вырос в американском пригороде и не получил должного образования, зацепило меня, и я отметил это про себя. Тон при этом был дежурным, слова расставлены правильно, улыбка удержана на месте. Всё выглядело убедительно для стороннего наблюдателя. Для меня убедительным не было, потому что я видел, как у Стефана дрожат пальцы. Мелкая, частая дрожь, которую он сам заметил спустя пару секунд и остановил, сжав кулак.

Я не торопился. Сидел молча, давая тишине заполнять пространство между нами. Через минуту спросил мягко:

— Ты меня знаешь?

— Нет, — ответил Стефан коротко.

— Ты что-то ждал.

— Я в этом подвале двадцать лет задницу отсиживал и ждал всякого, — огрызнулся он, и в голосе мелькнула злость, слишком яркая для лжи. — Не обращай внимания.

Я кивнул. Видел, что пленник на грани. Любая попытка надавить сейчас загонит его в угол, и я получу либо молчание, либо ещё одну ложь, более тщательно подготовленную. Усталость и страх боролись в нём с упрямством, и упрямство пока побеждало. Ломать его сейчас не имело смысла. Лучше было отойти и дать ему время.

Стефан сменил тему сам. Приподнялся на локте, поморщившись от боли в каком-то незажившем участке тела, и заговорил деловито.

— Со мной сделали какой-то странный ритуал, — сказал он. — Перед тем как ты появился. Кристаллы по кругу, платформа, механизмы. Судя по всему, он требовал длительной осознанной боли, потому что кристаллы Маршана работали на некроэнергии, генерируемой страданием. Я был в сознании до последнего, а потом провалился. Не знаю, чем всё закончилось.

— Закончилось тем, что мы все сейчас в огромной заднице, выражаясь твоим языком, — мрачно ответил я. — Соколовский открыл портал за Грань, и оттуда вылез Абсолют. Он остался возле казино. Так что Детройту предстоят весёленькие деньки.

Пожарский подобрался мгновенно. Тело, секунду назад полулежавшее на сиденье, напряглось, плечи развернулись, голова поднялась, и глаза, только что полуприкрытые от усталости, распахнулись.

— Абсолют⁈ — выдохнул он. — Ты уверен⁈

— Совершенно, — подтвердил я.

— Абсолюта никто в Детройте не сразит, если, конечно, здесь не появился свой Гранд, пока я сидел в плену, — проговорил Стефан, и фраза прозвучала не вопросом, а утверждением, брошенным с уверенностью человека, который точно знает, о чём говорит.

— Ты поразительно осведомлён, — заметил я, чуть наклонив голову, — для того, кто не знает, с какого конца браться за свой магический дар.

Намёк был прозрачным. Я не верил ни единому слову про «просто парень из пригорода, у которого проснулся дар после ножевого ранения», и давал собеседнику это понять открытым текстом. Человек, который не получил магического образования, не стал бы оперировать термином «Абсолют» и соотносить его с рангом Грандмагистра. Подобные знания не приходят из обрывков подслушанных разговоров охранников.

Стефан выдержал мой взгляд. Лицо у него стало непроницаемым.

— Просто наслушался всякого, — ответил он.

— Так или иначе, — продолжил я, решив не дожимать, — сейчас в городе станет очень жарко. Каждый боец будет на счету. А ты, я вижу, каким-то образом добрался аж до ранга Магистра, не зная ничего о магии.

Я позволил последним словам повиснуть в воздухе. Стефан дёрнул щекой, сжав зубы, и промолчал. Отрицать факт, который я мог проверить прямым сканированием, было бессмысленно, и пленник это понимал. Подтверждать тоже не стал.

— Подраться я всегда готов, — сказал он, и в голосе мелькнула грубоватая решимость. — Пожрать только дайте. Эти выродки меня на голодном пайке держали.

Я хмыкнул. Двадцать лет пыток, прорыв Абсолюта, бегство из разрушенного казино, и первое требование освобождённого пленника — еда. В этом была своя логика, приземлённая и честная, которую я мог уважать.

— Организую, — сказал я. — Если что-то понадобится, скажешь моему человеку. Зовут Федотом, — я кивнул в его сторону.

Командир гвардии, услышав своё имя, коротко обернулся через плечо. Его длинноносое лицо ничего не выражало, однако я знал, что он уже составил в голове первичную оценку пленника и запомнил каждое слово разговора. Бабурин вообще редко забывал услышанное.

— Почти приехали, князь, — доложил командир гвардии негромко.

— Хорошо, — отозвался собеседник, и это «хорошо» прозвучало так, будто он соглашался не с Федотом, а с самим фактом возвращения в мир живых людей.

Я наклонился чуть ближе. Негромко, чтобы слышал только он.

— Стефан.

Пленник поднял голову. В серых глазах стоял настороженный, выжидающий взгляд.

— Я не знаю, что ты там прячешь, — произнёс я ровно, без нажима, — если у тебя есть, что мне сказать, лучше скажи добром. Я подожду. Только не очень долго.

Пожарский смотрел на меня молча. Лицо его не изменилось, и ничего нового в глазах не появилось, однако мне показалось, что за этой маской идёт быстрая, напряжённая работа, результаты которой он выдаст не раньше, чем будет к этому готов.

Машина замедлилась, свернула, и за окном возникли огни Детройта: вывески лавок, фонари бульваров, припаркованные у обочин автомобили, рекламный щит над крышей бакалейной лавки. Городская жизнь, спокойная и ничего не подозревающая о том, что в нескольких километрах отсюда из воронки на месте бывшего казино поднимается существо, чьё имя вскоре узнает каждый человек на сотни километров во все стороны.

Я откинулся на спинку сиденья и начал прокручивать разговор заново. Потомок русского рода-эмигранта, маг с неизвестным даром и регенеративным Талантом, отсидевший двадцать лет в подвале Гильдии. Каждый элемент биографии по отдельности укладывался на своё место в этой мозаике. Реакция на упоминание нового князя на Руси тоже была объяснима: человек, запертый в камере годами, услышал от охранников новость о далёкой родине, ухватился за неё и держался. Мечтал увидеть. Встретил. Обрадовался и одновременно разочаровался, потому что мечта сбылась иначе, чем он себе нарисовал.

Дрожь в пальцах при упоминании Рюриковичей и родового меча тоже можно было объяснить: человек услышал про редкое оружие, существование которого подтверждало древнюю легенду его собственной семьи. Потрясение, нервы, долгие годы без нормального человеческого контакта. Всё это годилось в качестве объяснения, и каждое из них было разумным. Рюрикович, да не тот. Спаситель приехал, а оказался просто князем с шестью титулами и военной свитой.

Однако кое-что не складывалось.

Взгляд, с которым пленник встретил меня с самого начала, был изучающим, сравнивающим. Так не разглядывают человека, которого видят впервые в жизни. Что именно за этим стояло, я не понимал. Вдобавок Стефан уверенно оперировал терминами «Абсолют» и «Грандмагистр», хотя подобные знания невозможно почерпнуть из болтовни тюремных охранников. Командирская интонация проскочила у него в оценке Маршана, а знание генеалогии Рюриковичей прозвучало с ходу, будто речь шла о чём-то хорошо знакомом.

Порознь каждое наблюдение допускало невинное объяснение, однако вместе они складывались в картину, которую я пока не мог прочесть целиком, потому что не хватало ключевого фрагмента. Стефан Пожарский знал обо мне что-то, чего не хотел говорить, ждал от меня чего-то конкретного и не дождался, а потом испугался того, что узнал, и спрятал страх за каменным фасадом.

Я отметил кусочки головоломски и отложил. У меня тут чёртов Абсолют в пригороде, и в ближайшие дни тысячи Бездушных потянутся к нему на Зов Хлада со всей округи. Загадки пленника подождут.

Машина въехала в Детройт.

Пора было поговорить по душам с Хранительницей, о том, как нам всем пережить ближайшие сутки.