Каменная поступь раздвинула передо мной плотный слой грунта, и я вытолкнул себя вместе с платформой на поверхность ровно за секунду до того, как казино за моей спиной окончательно перестало существовать. Подъездной двор Чёрного Вигвама ещё хранил привычные очертания: бордюры, разбитые клумбы, пара перевёрнутых внедорожников. Времени мне хватило ровно на то, чтобы перенести вес на одно колено, прикрыть плечом тело пленника на платформе и развернуть над нами купол из каменной породы, вытолкнутой вместе с нами из подвала. Тяжесть давила в позвоночник, связки в коленях гудели от перегрузки, однако позиция получилась рабочей: между обломками и пленником стоял я.

Здание обрушилось. Брёвна обшивки, которыми Вигвам был отделан под загородный сруб, разлетелись по сторонам, а внутренний бетон отстал от арматуры и пополз вниз тяжёлыми пластами. Окна вылетели наружу из проёмов вместе с рамами и осколками. По двору покатились куски арматуры, обломки лестничных пролётов, сорванные дверные коробки. Что-то ударило в купол и срикошетило в сторону. Я считал секунды и не двигался, пока шум не затих.

Когда воздух немного прояснился, передо мной открылся новый рельеф. На месте казино зияла глубокая воронка с торчащими вверх изломанными перекрытиями. В её центре, заваленный обломками собственного выхода, монументально поднимался Абсолют, всё такой же огромный и не пострадавший за время рывка наружу. Шесть ног медленно разводили в стороны остатки фундамента, расширяя себе площадку.

В радиусе сотни метров от воронки лежала мёртвая полоса. Тёмная волна некроэнергии, прокатившаяся по двору перед самым выходом твари, прошла беззвучно и не оставила видимых ран на тех, кто стоял слишком близко. Внутренний полицейский кордон остался на местах, только теперь это были тела в неестественных позах. Двое передовых шаманов Лавалле лежали лицом вниз, так и не успев развернуться к источнику удара, три патрульные машины стояли с распахнутыми дверями, и водители обмякли в проёмах в нелепых позах. Основная часть гарнизона и наши машины отступили, как только показался Абсолют, и эта дистанция спасла больше жизней, чем любое заклинание.

— Прохор!

Голос Василисы прокатился по двору, перекрыв хруст оседающего бетона. Княжна бежала ко мне напрямую, по мёртвой почве, не разбирая дороги. Платье у неё было в каменной крошке, на скуле подсыхала ссадина, в глазах стоял страх, который она не успела спрятать. Следом, шагах в пяти позади, шёл Сигурд и тащил за собой связанного Маршана, придерживая француза за шиворот тяжёлой ладонью. На лице учёного играла отстранённая полуулыбка.

Развоплотив каменный купол, я поднялся на ноги. Колено предательски хрустнуло.

— Жив, — сказал я Голицыной, прежде чем она успела спросить.

Та кивнула, прижала ладонь ко рту и отступила на полшага.

Федот включился сразу, без лишних вопросов. Командир гвардии сосредоточил своё внимание на платформе с пленником, кивком подозвал двух бойцов, и они расстелили на относительно чистом куске земли плащ. Тело узника аккуратно сняли с креплений и переложили. Федот опустился на колено, расстёгивая на груди неизвестного обрывки рубахи, и начал осмотр. Лицо у Бабурина оставалось сосредоточенным и бесстрастным, как на любом боевом выходе.

Шаги Лавалле я услышал раньше, чем увидел самого начальника гарнизона. Командующий приблизился вместе с тремя своими шаманами. Лицо у него было серого цвета от цементной пыли, свежая повязка на сломанной руке ещё не успела пропитаться кровью насквозь. Он шёл быстро, насколько позволяла травма, и говорить начал, не дойдя двух шагов:

— Князь, мы уже активировали протокол на прорыв Лорда, — заговорил советник, придерживая руку на перевязи у груди. — Я уже видел подобных, бывали и крупнее. Подтянем батальон, шаманы поставят круг сдерживания, и мы зажмём эту тварь огнём со всех сторон. Я уже отдал приказ, через десять минут здесь будут пулемётные расчёты, через двадцать — гаубицы.

Я слушал, не перебивая. Лавалле оперировал привычной картиной мира: в этой части мира также проходили Гоны, и каждый аристократ Бастиона хотя бы раз стоял на стене против орды. Все они привыкли мерить врага в Стригах, Жнецах, изредка в Кощее-одиночке. Размер существа из портала впечатлил начальника гарнизона, не более того. Этьенн видел очень крупную и опасную тварь, которую можно задавить числом и магией, и действовал так, как полагалось, при отражении атаки Кощея.

— Советник, — оборвал я его на следующем вдохе, — возьмите свой план и уберите подальше, не позорьтесь. То, что вышло из портала, не Жнец, не Кощей и не «крупная тварь». Это Абсолют. Чёрный Король, высший Бездушный. Слышали про таких?

Лавалле остановился, опустив здоровую руку. Шаманы за его спиной переглянулись, и я увидел, как один из них, молодой парень с обритыми висками, побелел.

— Чёрная волна, прокатившаяся по двору, — продолжил я ровно, — это не его сила, а только её тень. Он не атаковал ни одного человека прицельно, просто выпустил наружу избыток. Через пару минут он закончит валандаться и обратит на нас самое пристальное внимание. После этого всё, что вы здесь собрали, перестанет существовать вместе со вторым периметром, гаубицами и батальоном подкрепления.

— Вы преувеличиваете, князь, — Этьенн повёл подбородком, словно ему зарядили неприятную, но смертельную оплеуху. — При всём уважении, я не могу принять решение об отводе гарнизона на основе слов иностранного наблюдателя. У меня приказ Хранительницы захватить заведение и Соколовского.

Я сжал руку в кулак и со вздохом разжал её. Лавалле формально не находился у меня в подчинении, и крик в такой ситуации лишь подорвал бы мой собственный авторитет. Я оставался гостем, иностранцем с ограниченными правами, и эти ограничения работали ровно до момента, пока Мари-Луиз сама не сняла бы их прямым приказом.

— Соколовский мёртв, — произнёс я. — Его уже не арестовать.

Лавалле поморгал, шаманы за его спиной отвели глаза.

— Я увожу свою делегацию обратно в город, — сказал я медленно, не повышая голоса. — И увожу не из трусости, советник. Просто я не намерен напрасно класть собственных бойцов в землю. Тем более кидать их против твари, для равного боя которой нужен Грандмагистр. У вас в Бастионе он есть?

Командующий молчал, и ответ читался на его лице.

— У меня нет, — продолжил я. — Поэтому считайте сами: мертвецы у ваших ног, ещё несколько дюжин лягут через пару минут, и остаётся ровно один шанс уберечь остальных. Я лично положил трёх Кощеев и знаю, что они умеют. Лорд устаёт, ошибается, попадает в ловушки, а Абсолют не делает ничего подобного. Свяжитесь с Хранительницей прямо сейчас. Каждая лишняя минута здесь — это потеря человеческих жизней.

Что-то в моём тоне зацепило начальника гарнизона. Лавалле резко повернул голову, отдал короткий приказ ближайшему шаману, и тот вытащил магофон из чехла на бедре. Связь установилась с третьей попытки, шипя и захлёбываясь от помех. Я отвёл взгляд и присел рядом с Федотом.

— Как он? — спросил я, глядя на пленника.

— Дышит, — отозвался командир гвардии, не поднимая головы. — Сердце ровное, ритм медленный. Ран на нём… немало, князь. Только заживают на глазах.

— Видел, — коротко ответил я.

Лавалле за моей спиной коротко выругался. Сквозь шум помех в магофоне пробился голос Мари-Луиз. Слов я не разобрал, однако интонация вышла весьма рубленая, как говорят, когда отдают приказ, не оставляющий пространства для обсуждения. Через тридцать секунд начальник гарнизона отодвинул магофон от уха, повернулся к нам и поднял здоровую руку:

— Уходим на второй периметр в полутора километрах.

Шаманы кивнули и разошлись, передавая команду по цепоске. Я уже собирался дать собственный приказ Федоту, когда двор тихонько дрогнул. Дрожь пришла из-под подошв, разошлась короткой волной и стихла, а вместе с ней по мёртвой земле вокруг воронки шевельнулась.

Я успел повернуть голову. Тела начинали двигаться по очереди, не все одновременно, словно каждое отдельно вспоминало, как именно работают суставы. Один из шаманов, упавший лицом в гравий, повернул голову на сто восемьдесят градусов, не отрывая лба от земли. Полицейский из патруля, лежавший навзничь, выгнул колени в обратную сторону, к спине, и встал на четвереньки задом наперёд, а рядом его напарник поднимался по-человечески, только глаза у него уже выгорели до чёрных провалов с обугленными краями.

Процесс был мне хорошо знаком, и странной для меня показалась только скорость. Обычное обращение в Бездушного занимает примерно сутки от момента смерти, и главное условие там — высасывание души одним из Бездушных, процесс далеко не мгновенный. Здесь же между падением людей и их подъёмом прошло несколько минут без всяких посредников, потому что концентрация некроэнергии Абсолюта оказалась настолько высокой, что трупы поднимались сами собой.

Представители Детройта застыли. Все они видели Бездушных и знали, как обращаться с поднявшимся Трухляком или бить Стриг, однако темп, с которым только что мёртвый коллега встал и повернул к ним пустое лицо, пробил даже их натренированную выдержку. Молодой шаман в выбритыми висками отступил на шаг, потом ещё на шаг, вцепившись в рукоять церемониального ножа, и лицо у него ходило ходуном.

Среди поднимающихся я с горечью узнал двоих. Митрофан вставал у самой кромки воронки неуклюже, словно подвернул ногу, а Захар поднимался чуть дальше в стороне.

— Федот?.. — процедил я.

— Виноват, князь, — отозвался командир гвардии, не отводя глаз. — Я их выставил у казино. Просил доложить, если объявишься сам и прикажешь идти на нижние этажи. Оба попали под атаку…

Зубы у меня скрипнули коротко и отчётливо. Я поднялся с колен, потянулся рукой к мечу и тут же отвёл её прочь, потому что Фимбулвинтер превратил бы тела в ледяную крошку. Обоих бойцов я знал ещё со второго созыва, когда они вошли в группу из двадцати людей, прошедших комплекс улучшений под руководством Зарецкого. Они шли со мной от Угрюма, через Гон, штурм баз Гильдии, Гаврилов Посад и Минск. Оставлять их в таком виде я не собирался ни одной лишней минуты.

Митрофан услышал мои шаги. Гвардеец повернул голову, и я увидел знакомый шрам у переносицы, который по словам самого бойца, он когда-то получил в драке возле трактира в Сергиевом Посаде. Вокруг шрама теперь зияли чёрные провалы вместо глаз, и лицо, навеки лишённое эмоций, не узнало меня. Тем не менее, Трухляк сделал медленный качающийся шаг навстречу. Пока что без всякой агрессии.

Митрофан этим летом женился на племяннице старосты Прокопа, и я лично распорядился выдать ему из казны денежный подарок по этому случаю. Захар собирался к зиме перевезти из Твери мать с младшей сестрой, и подъёмные на этот переезд проходили через мою канцелярию ещё на прошлой неделе. Оба узнавали меня по шагам в коридоре и мгновенно угадывали моё настроение во время совещаний, а сейчас оба замерли на потемневшем гравии пустыми оболочками только потому, что я привёз их на другой конец мира и втянул в дело, к которому им вообще не следовало приближаться.

В груди поднялось что-то тяжёлое и беспросветное, и я придушил это раньше, чем оно успело дойти до лица. Время для сожалений у меня будет позже, наедине и за закрытой дверью, а здесь меня ждала работа, которую никто, кроме меня, не сделает.

Ближайший Трухляк качнулся ко мне, растопырив руки, но я уклонился и положил ладонь ему на лоб у самой границы волос. Холодная на ощупь кожа уже не имела отношения к Митрофану. Из ладони я выпустил тонкую металлическую иглу длиной в ладонь и повёл её внутрь, через кость, прямо в участок мозга, где у обычных Бездушных формируется зачаточный кристалл Эссенции. Через долю секунды игла отыскала нужную точку и вытянула кристалл наружу через тот же канал. Белая горошина легла мне в ладонь, ещё тёплая, а тело Митрофана осело на колени и повалилось набок, как мешок.

Вскоре упокоился и Захар.

— По машинам, — сказал я негромко, не оборачиваясь. — Забрать тела. В Детройте сжечь, прах собрать в урны. Вернём семьям.

Гвардейцы молча подобрали обоих. За спиной я слышал короткое, придушенное дыхание Василисы и ровный, рабочий выдох Федота, когда тот выпрямлялся. О том, насколько у меня самого напряжены жилы на шее, я узнал только когда заставил себя расслабиться.

— Прохор, это не твоя вина.

— Знаю.

— Не знаешь. Иначе сейчас бы не корил себя за их смерти.

Я повернулся к ней. Княжна смотрела не на тела и не на воронку, а строго мне в лицо, и мне понадобилось некоторое усилие, чтобы ответить спокойно, убрав из голос холод:

— Василиса. Не сейчас.

Она тяжела вздохнула и собралась продолжить спор. Упрямая, как и всегда.

Звук пришёл из-под обломков в тот момент, когда первое тело клали в кузов. То, что донеслось из-под обломков, не было звуком в привычном его смысле. Это не походило на вой, рёв, крик или стон. Для подобного у людей просто нет нужного слова, потому что услышал я его не ухом, а самой душой.

Все трое шаманов Лавалле повалились на колени. Молодой парень зажал уши руками в бесплодной попытке остановить происходящее, и из-под пальцев у него выступила тёмная кровь. У второго хлынуло из ноздрей. Мои гвардейцы, привыкшие за последние два года к каждому виду нежити, тоже сгибались, придерживая затылки и виски, однако оставались на ногах. Маршан, связанный на земле в стороне, поднял голову и прислушался с любопытством, а его улыбка стала шире, хоть и окрашена кровью.

Перед внутренним моим взором почти моментально развернулась картина: мир, в котором прекратилось всё движение. Океан без волн, замёрзший до самого дна. Небо плотное, как литое стекло. Бесконечная белая равнина, укрытая ледяными торосами до самого горизонта. Солнце, исчезнувшее из памяти настолько давно, что даже самого слова «свет» больше не осталось в этом мире. Царство вечного холода, который был старше любой звезды и самой первой искры, из которой родилось тепло. На его фоне жизнь казалась досадной ошибкой материи, коротким недоразумением между двумя вечностями энтропии.

Подобно тому, как это случилось во время встречи с предыдущим Абсолютом, я понимал, не зная откуда, что это имя. Оно возникло в моей голове одновременно со звуком, и каждый человек на дворе услышал его одинаково: Хлад.

В подтверждение этого от воронки начала растекаться волна льда. Тонкая корка пошла стремительно и в считанные секунды накрыла брошенные машины, мёртвые тела, остатки клумб и гравий. Под ногой у молодого шамана камень схватило коркой раньше, чем тот успел отдёрнуть стопу, и парень закричал, оторвал ботинок и оставил на льду половину подошвы вместе с кожей. Воздух вокруг сразу потяжелел, во рту возник металлический привкус.

Я отметил ещё одно отличие от обычной нежити. Бездушные чаще всего безмолвны, и звук издают только те, в ком сохранились зачатки личности, как у Жнеца, или большая её часть, как у Кощея. Абсолют звучал так, что становилось ясно: с той стороны Грани его слышат, и сейчас он зовёт своих «друзей». Зов уходил вверх, в небо над Великими озёрами, и одновременно ушёл под землю, в направлении портала, который сейчас ощущался, как тёмный бездонный колодец.

— Отходим! — заорал Лавалле, сорвав голос. — Отходим, мать вашу! Живее!

Машины Бастиона тронулись с пробуксовкой. Лёд под колёсами скрипел, гравий летел из-под покрышек веером, и первые два внедорожника гарнизона выбрались на трассу, оставив за собой клочья примёрзшей резины. Кортеж нашей делегации стартовал следом. Машина со мной, в которой Федот разместил пленника на заднем сиденье, ушла со двора первой, Во вторую села Голицына с Сигурдом, а третья замыкала колонну, и в её кузове, под тентом, лежали тела двух гвардейцев и связанный учёный.

Отступление превращалось в бегство, и я не делал вид, что это нечто иное. Война только что перешла на новый уровень, в котором численность гарнизона не имела ни малейшего значения, а размышлять о том, какие именно ходы у меня остались, я собирался позже, в Детройте.

В машине я, наконец, перевёл свой взгляд на пленника. Он лежал на заднем сиденье, накрытый армейской курткой по плечи: худой человек лет тридцати, с длинными тёмными волосами и неровно остриженной бородой, в которой запутались крошки бетона, с ввалившимися щеками и закрытыми глазами. На горле его до сих пор находился аркалиевый ошейник.

Лицо узника я разглядывал пристально, заново скользя взглядом по каждой черте, и ни одной знакомой не нашёл. Это было разумно: тот, кого Соколовский выбрал жертвой ритуала, мог оказаться кем угодно — последним наследником вырезанного боярского рода, носителем уникального Таланта, ребёнком, украденным в Содружестве двадцать лет назад и выращенным в подвале, любым одарённым из глубокой провинции, попавшим в неудачное время в неудачное место. Каждая из этих версий совпадала с почерком Гильдии.

Раны на теле незнакомца действительно затягивались. Иглы и трубки ритуала вырвали при освобождении куски плоти, кровь шла обильно, я видел это собственными глазами в подвале, однако к моменту посадки в машину края уже сошлись, и мокрая красная кайма затянулась тонкой розовой плёнкой новой кожи. Я приподнял куртку у плеча. На месте глубокого прокола, который я застал в ритуальном зале, кожа выглядела моложе соседней, более гладкой, без волос. Тело при этом оставалось истощённым: рёбра проступали отчётливо, на ключицах кожа лежала почти прозрачным слоем, мышцы на руках были высушены, как у человека, проведшего год на четверти рациона.

Эта картина для меня служила прямым сигналом. Регенерация подобного уровня встречалась в моём опыте только у двух категорий. К первой относились носители редкого Таланта, например, целительского вроде Оболенского, способного отрастить себе руку за несколько секунд. Ко второй относились Бездушные, у которых регенерация достигается не за счёт жизненной энергии, а за счёт некроэнергии. Передо мной же лежал явно живой человек: дыхание ровное, пульс прощупывался под пальцем, температура тела чуть ниже нормальной, но в пределах живого. Магическое ядро присутствовало, и я ощутил его без особых усилий. Парадокс заключался в том, что живая плоть и регенерация Бездушного в одном теле противоречили всему, чему меня учили в обеих жизнях.

Это давало мне другой набор гипотез. Первая версия, Гильдия могла научиться прививать механизм регенерации Бездушных живым людям, и тогда многолетний интерес к этому пленнику объяснялся очевидно: он был ключом к технологии бессмертия, на которой Соколовский строил свою долговременную программу. По второй версии, на узнике поставили эксперимент с Эссенцией или некроэнергией, не довели его до конца, а полученный гибридный эффект сохранялся годами. По третьей версии, дело сводилось к редкому природному Таланту, который Гильдия эксплуатировала десятилетиями просто потому, что подобный Талант — мечта любого исследователя в этой области.

Лица отца, матери и Синеуса в груди Абсолюта я отложил в сторону мысленным усилием, заставив себя сосредоточиться. Тот-кто-за-Гранью уже игрался с моей памятью однажды, в подвале Гаврилова Посада, рассказывая мне про отца и про истинную причину смерти Хильды. Тогда враг бил по самым болезненным точкам моего прошлого, чтобы вывести меня из равновесия и удержать на месте. Сегодня собеседник сделал то же самое: засунул в Абсолюта лица самых дорогих людей, чтобы я не смог сразу действовать и хотя бы на секунду подвис, пытаясь разглядеть, действительно ли это они. Ход узнаваемый и насквозь провокационный, и я закрыл эту мысль, больше к ней не возвращаясь.

Аккуратно, не касаясь ауры пленника напрямую, я пропустил через свою ладонь короткий пробный импульс и приложил тыльную сторону к его виску. Магическое ядро отозвалось сразу, и отозвалось сильнее, чем у типичного Магистра. Тело одновременно держалось крепче среднего человека, раз выживало в условиях, в которых давно должно было умереть, и слабее среднего, раз истощено до предела, и подобное сочетание выглядело странно.

В этот момент пленник открыл глаза.