Соколиная усадьба.

12 августа 1685 года.

В последнее время бывшая польская королева взяла за непреложное правило навещать нас как минимум раз в две недели. Для всего высшего света она была словно почетной крестной матерью нашего младшего сына, хотя мы-то — узкий круг посвященных — прекрасно знали правду: мальчик был ее родной кровью. Впрочем, эта удивительная, статная женщина с одинаковой, совершенно искренней теплотой и материнской нежностью возилась с обоими нашими сорванцами, никого не выделяя.

Сперва я думал, что она так поступает с умыслом, что я за чем-то понадобился. Может быть, но это не единственное. Действительно любила она мальчишек, может одного только, свою кровинку. И скорее это яркие воспоминания о мужчине, которого любила, или до сих пор любит. Но опасности я не чувствовал.

Когда ужин подошел к концу, слуги бесшумно убрали тяжелые блюда, сменив их на десерты. За столом воцарилась та приятная, сытая нега, в мерцании свечей располагающая к неспешной светской беседе.

Сегодня подавали на десерт торт, который в иной реальности был назван «Наполеон». Ну а тут… Соколиный. Ибо это одно из немногих блюд, которое подается только у меня дома. Такая вот фишка.

Еще играл оркестр, уже прозвучали пару вальсов, ну и произведения одного музыканта, композитора, которого я взял под свое крыло и который приехал в Россию из Англии. Некий Генри Перселл. Это молодой, но поцелованный Богом музыкант. Уже сочинил даже что-то там для Анны. Хоть ревнуй… А я и ревную, вернее, проверяю. Нечего мою семью хоть кому пробовать расшатать.

— Ваше Величество, скажите, как обстоят дела с нашим проектом художественного музея? — поинтересовался я, отпивая вино из хрустального кубка.

— Но позвольте отметить, что у вас еда… Это что-то немыслимое. Ни при одном дворе, даже французском столь изысканно и вкусно я не ела, — сказала Мария Казимира.

— Придет время, я подарю вам одного из своих поваров. Баристу вот не отдам. Ибо это не кофе — это искусство, — поддерживал я разговор.

— А что до проекта музея, то никак, — легкомысленно отмахнулась она.

Я едва не поперхнулся. Меня изрядно смутил, да что там — насторожил тот тон, с которым это было сказано. В ее голосе не было ни капли разочарования или досады от проваленного дела. Напротив, в нем явственно звенело предвкушение чего-то куда более грандиозного.

— Неужели… государь решил шагнуть дальше и основать Художественную Академию? — осторожно спросил я, внимательно глядя на гостью.

Масштабные проекты Академии Наук и Художественной Академии лежали на дубовом столе в кабинете Петра уже добрых полгода, ожидая высочайшей резолюции. И если с наукой лед тронулся — люди министра Прозоровского, как и каждый посол, уже вели активные, тайные переговоры с виднейшими европейскими умами, переманивая их в дикую, но щедрую Россию, то искусство буксовало. Никаких поползновений в сторону живописи или скульптуры не предвиделось.

Дело было в самом императоре. Пётр Алексеевич, человек до мозга костей практичный, недавно изволил посетить галерею, где выставлялись картины из мастерской его брата, Ивана Алексеевича.

Итог был предсказуем. Как ни пытайся привить человеку тягу к прекрасному, но если в нем от природы не заложен тонкий художественный вкус, то изящные искусства обречены. Почти любое сложное полотно для государя было просто «неплохой мазней». А весь его интерес к живописи, по сути, сводился к поиску на холстах пышной обнаженной натуры.

— Кто же надоумил Петра Алексеевича на столь великий шаг? — удивился я и тут же осекся, краем глаза заметив, как густо покраснела сидевшая рядом Тереза Кунегунда. — Да неужели вы, прелестное создание, смогли убедить нашего упрямого императора?

Я был искренне поражен. А еще — сделал в уме серьезнейшую зарубку: нужно во что бы то ни стало взять под контроль и лично повлиять на дальнейшее образование этой невероятной девочки.

Дело в том, что в последнее время Пётр Алексеевич зачастил в дом Марики Казимиры, но не для того, чтобы видеть бывшую польскую королеву, а проводя долгие часы в беседах с Терезой. И нет, к счастью, учитывая юный возраст девочки, император не выказывал к ней ни малейшего плотского влечения. Это было исключительно интеллектуальное очарование. Можно поспорить еще, что сильнее.

Что до плотских утех… Тут русский царь разошелся не на шутку, став тем еще неутомимым ходоком. Примерно раз в полгода он с легкостью менял очередную полногрудую пассию из Немецкой слободы.

Андрей Артамонович Матвеев, денщик и секретарь Петра Алексеевича, на этот счет недавно вполне серьезно, без тени улыбки, предлагал прописать в государственном бюджете Российской Империи отдельную статью расходов на «амурные отступные государя».

Ведь расставался Пётр всегда по-богатому, с царским размахом. Дарил золото, осыпал бывших любовниц бриллиантами. Слава Богу, что отдаривался он только откровенными деньгами и драгоценностями, а не раздавал в порыве страсти государственные земли, поместья или министерские должности. На это у него ума хватало — и в этом я не без гордости видел свою прямую заслугу, плод моих долгих внушений.

Как же я когда-то был наивен, полагая, что смогу перевоспитать Петра, сделать из него верного однолюба. Впрочем, кто знает, как повернется жизнь. Ведь он не любил своих пассий в том возвышенном, духовном понимании этого слова. Он их просто пользовал, направо и налево, удовлетворяя звериную мужскую природу.

Мне же оставалось только держать руку на пульсе и регулярно подсылать к его двору доверенных медиков — чтобы те зорко следили за здоровьем девиц и, не дай бог, не допустили появления нежелательных бастардов, способных в будущем взорвать империю изнутри.

Я отогнал эти прагматичные мысли и с теплой улыбкой повернулся к смущенной Терезе Канегунде.

— Не желаете ли, сударыня, — мягко обратился я к ней, — чтобы мы с вами, пока я еще нахожусь здесь, в Москве или в Преображенском, вплотную позанимались науками? Ваш ум требует достойной огранки. Смею надеяться, что тот самый ювелир.

Девочка подняла на меня сияющий взгляд, но тут же скромно потупила глазки, нервно теребя кружевную оборку платья.

— Я не смела и мечтать о таком предложении, князь… — тихо, но с явным восторгом в голосе ответила она. — Для меня честь заниматься с самим наставником императора. Может и смогу узнать лучше те науки, к которым пристрастился его величество.

«Дай Бог! Дай Бог!» — мысленно произнес я, глядя на Терезу.

Девочка и впрямь росла поразительно смышленой. В ее чертах уже сейчас угадывалась порода, и, судя по всему, в ближайшие годы она обещала расцвести и стать женщиной если не огненной, сжигающей красоты, то уж точно невероятно очаровательной. Если уж сейчас, в ее юные годы, вечно спешащий Петр находит интерес в беседах с ней, то кто знает…

Возможно, в будущем эта маленькая Кунегунда сможет стать изящной, но несокрушимой опорой для российского трона. Оставалось лишь держать руку на пульсе и следить, чтобы она действительно стала соратницей императора, а не втянула его в те пустые, напудренные глупости, которые сейчас, словно чума, начинали расползаться по Европе в угоду наступающему пошлому «галантному веку».

— Алексей растет необычайно смышленым мальчиком, — мягко произнесла Мария Казимира, деликатно меняя тему и вырывая меня из геополитических размышлений.

— Оба моих сына подают большие надежды. Уверен, они будут весьма способны и в науках, и на поприще государевой службы, — ровным тоном заметил я, намеренно не разделяя мальчишек.

— Ну да, Петруша тоже большая умница, — ее взгляд потеплел. Она отложила серебряную десертную ложечку и, понизив голос, добавила: — Признаться… чего уж нам здесь скрывать, князь? В этой комнате все знают тайну. И я искренне рада, что всё обернулось именно так. По крайней мере, я имею бесценную возможность изредка видеть своего сына, держать его за руку и наблюдать за тем, как он взрослеет.

Она вдруг осеклась, словно испугавшись собственной откровенности, и ее спина снова приобрела королевскую осанку.

— Но вы не беспокойтесь. Все наши договоренности незыблемы и будут соблюдены до последней буквы.

— В этом я никогда не сомневался, Ваше Величество, — я склонил голову в легком поклоне и решил перевести разговор в более безопасное и созидательное русло. — А не хотите ли все же обсудить со мной проект той самой Художественной Академии с большими выставочными залами? Признаться, у меня в столе лежат чертежи грандиозного дворца, спроектированного специально для этих нужд. И если звезды сойдутся, а император даст добро, я найду на это личные средства.

Эффект был мгновенным. Тяжеловесная напряженность испарилась. На удивление, к разговору живо подключились все, включая мою Анюту. Столовая превратилась в импровизированное архитектурное бюро: мы с жаром обсуждали фасады, колоннады и то, как эта Академия должна возвеличить Россию, заставив Париж и Рим признать нас новым, сияющим культурным центром мира.

Именно в этот момент, в самый разгар спора о том, как правильно выстроить свет в галереях, я краем глаза уловил едва заметное движение. Тяжелая дубовая дверь слегка приоткрылась, в щели на секунду мелькнул знакомый нос Игната, и створка тут же бесшумно захлопнулась.

Это был наш старый, проверенный знак. Появились новости. Очень важные, не терпящие отлагательств новости, которые мне следовало узнать прямо сейчас, не дожидаясь, пока высокие гости покинут усадьбу.

Да и покинут ли? За окном уже сгущались синие сумерки, и я, как гостеприимный хозяин, собирался, как и в прошлый раз, предложить бывшей польской королеве переночевать у нас. И что-то мне подсказывало, что она весьма искусно и намеренно тянет время за столом, дожидаясь этого предложения.

Причина ее нежелания уезжать в Москву на ночь глядя носила имя Касем. Нынче ставший подполковником, уже официально признанным государем.

Около месяца назад, с великодушного позволения Марии Казимиры, я пригласил его — своего лучшего командира — за наш общий стол. Скрыть от королевы тот факт, что я принимал самое деятельное, хоть и теневое, участие в гражданской войне в Польше, было уже невозможно.

О рейде и о роли в защите Ружан огромного русского отряда в тех краях не шептался только ленивый. Да я и не собирался играть в прятки, тем более что выяснилась пикантная деталь: сама Мария Казимира в той резне симпатизировала группировке Сапеги.

Вот я и усадил за стол человека, который своими саблями, а скорее кинжалом и порохом, хоть и не добыл Сапегам чистую победу, но уж точно не дал им проиграть, сражаясь в отчаянном меньшинстве.

Ужин тогда прошел прекрасно. А на следующее утро Игнат, с каменным лицом преданного слуги, доложил мне интересную деталь. Оказалось, что кровати в нашем гостевом домике сделаны на совесть — они с честью выдержали натиск страстного степняка Касема и, как выяснилось, еще более страстной особы королевских кровей.

К чему приведет этот внезапный роман — я пока не знал. Очередная мимолетная интрижка в духе времени или что-то большее? Возражать я не стал. Разве что слегка досадовал, ведь в моих планах было найти Касему правильную, выгодную жену из знати, чтобы намертво привязать этого талантливого волкодава к себе надежными родственными веревками. Но, видимо, пока придется подождать. Пусть тешится.

Я аккуратно отодвинул свой стул и поднялся, возвращаясь к реальности.

— Милые дамы, — я окинул их извиняющимся взглядом и галантно поклонился. — Прошу меня простить, но я вынужден вас ненадолго покинуть. Дела Империи, увы, не признают расписания ужинов.

В ответ на мои извинения мне лишь рассеянно угукнули. Дамы, объединив свою принадлежность к слабому полу с совершенно железной, мужской хваткой в вопросах вкуса, с головой ушли в жаркий спор.

Уходя, я слышал, как моя Анюта с блеском в глазах доказывала бывшей королеве, что классическая живопись — это, конечно, прекрасно, но Россия живет на стыке двух великих цивилизаций. А потому фундаментом нашего нового художественного стиля должны стать и восточные мотивы. В частности, она настаивала, что в залах будущей Академии просто обязаны быть широко представлены роскошные персидские ковры с их сложнейшими растительными орнаментами.

Звучало это на редкость убедительно, но мне было уже совершенно не до высокого искусства.

Как только тяжелая дубовая дверь трапезной за мной закрылась, отрезав теплый свет свечей и звон посуды, я шагнул в полумрак прохладного коридора. Лицо стоявшего там Игната казалось высеченным из серого камня.

— Что произошло? — отчеканил я, мгновенно сбрасывая маску радушного хозяина и становясь предельно серьезным.

— У Бориса Шереметева не вышло сходу деблокировать Очаков. Османы помяли, — глухо, рублеными фразами доложил Игнат. — Сейчас Борис Петрович с тяжелыми арьергардными боями откатывается к Перекопу.

Я подобрался, словно хищник за секунду до прыжка. Мышцы спины рефлекторно напряглись.

— Это по нашим каналам? Или государь уже знает?

— Наши разведчики опередили, — мрачно качнул головой Игнат. — Шереметев не желает пока слать в столицу реляции о конфузии. Хочет сперва зацепиться за Перекоп, окопаться, отбить преследование турок, и только потом, немного сгладив углы, докладывать царю.

Я привалился плечом к стене и на несколько мгновений «завис», лихорадочно прокручивая в голове варианты. Перед самым началом этого Южного похода у меня был долгий, тяжелый разговор с Шереметевым. Да и старик Ромодановский засыпал меня письмами, настойчиво требуя прибыть к нему для разработки осенней кампании против шведов.

Но тогда я принял стратегическое решение остаться на месте. Логика казалась железобетонной: я искренне полагал, что и без моего личного присутствия на передовой сделал уже достаточно, чтобы русские победы гремели на всю Европу, а горечь былых поражений была забыта. В войне со шведами многое решиться только зимой.

На юге… Ну там есть сильно укрепленный Перекоп. Настолько крепкий, что вряд ли где еще в мире есть такие укрепления с таким большим числом эшелонированной артиллерии. Большое османское войско нужно постепенно перемалывать. Уже потому, что оно большое. Но то, что Очаков, скорее всего, придется сдать…

И все равно я еще думал, что принесу Империи куда больше пользы здесь, в тылу. Буду как хорошо отлаженный механизм готовить все новые и новые отряды, отправлять на фронт нескончаемые эшелоны выученных подкреплений, снабжать армию новейшими винтовками, лить пушки и наращивать производство боеприпасов. В первую очередь — моей убийственной, выкашивающей ряды противника шрапнели. Оказалось — мало дать в руки генералам чудо-оружие.

Я резко выпрямился.

— Слушай мой приказ. Немедленно передай Глебу и Касему: мы идем на юг. Пусть поднимают по тревоге всех наших бойцов, оставшихся здесь, на базах. Отзывай людей с полигонов, прерывай все тренировочные походы. Выдвигаемся в жестком темпе: берем только предельно облегченный обоз, наши новые многоствольные картечницы и полевые кухни. Скорость сейчас важнее припасов. Сроку на все сборы — двое суток. Время пошло.

Игнат коротко кивнул, развернулся и бесшумной тенью растворился в глубине дома.

А я остался стоять, вглядываясь в темное окно. В висках стучала одна назойливая, злая мысль: почему? Почему у Шереметева не получилось дать отпор туркам? Ведь у него под началом было больше двух с половиной тысяч моих стрелков! Это же страшная сила. Да, понятно, что османы выкатили в степь просто грандиозную, неисчислимую армию. И да, по донесениям разведки, эта армия была отлично снабжена современным европейским оружием. Постарались наши двуличные «союзнички» австрийцы, да и французы щедро отсыпали султану мушкетов и пороха.

И всё же… При правильном расположении, плотный огонь моих стрелков должен был остановить янычар еще на подходе.

Ответ напрашивался сам собой. Косность мышления. Старые полководцы пытаются воевать новым оружием по древним учебникам. Остро встал вопрос грамотного тактического применения этих винтовок и шрапнели на поле боя.

Что ж. Значит, я лично отправляюсь на юг. Буду стоять за их спинами, буду выкручивать руки генералам, но заставлю применять это оружие так, чтобы мы не проиграли эту войну. Возможно, одну из двух самых важнейших войн во всей тысячелетней истории России.

Тогда нечего было откладывать встречу с очень неприятным мне человеком…