Албазин.

21 июня 1685 года.

Июньский зной 1685 года душил Албазин. Еще и смрад. Сколько не убирали трупы маньчжуров, как их не жгли, все равно было еще много, очень много. И лошади…

Но место для переговоров нашли — на реке. Огромный плот, на котором была надстройка, находился посередине реки и на якорях. И только четыре человека были на нем, двое из которых решали, а другие только переводили решения.

Князь Василий Васильевич Голицын, облаченный в тяжелый, расшитый золотом кафтан европейского кроя, сидел с прямой спиной, не позволяя себе ни единым жестом выдать изнуряющую жару. Напротив него, на возвышении, можно было бы сказать, что восседал, Сын Неба, богдыхан Канси. У него, к удивлению Голицына был переводчиком иезуит. И это чуть было не сбило с толку князя. Но он собрался и вида почти и не показал, что поражен такому факту.

Голицын знал: за его спиной сейчас стоит умытый кровью Албазин, под стенами которого несколько недель назад непобедимая армия цинского Китая перестала существовать.

Канси заговорил первым. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но в прищуре узких глаз читалась затаенная ярость. Иезуит торопливо перевел: богдыхан сожалеет о «досадном пограничном недоразумении» и готов милостиво позволить русским купцам покинуть Приамурье с миром, дабы не проливать более кровь.

Голицын позволил себе тонкую, ледяную усмешку.

— Переведи Его Величеству дословно, поп латинянский, — негромко, но властно произнес князь. — Время сказок прошло. «Недоразумение» гниет в албазинских рвах. Ваша армия, богдыхан, разбита вдребезги. Да, наш воевода Алексей Толбузин тяжело ранен в бою, но его пушки и мушкеты перемололи цвет ваших знамен. Мы здесь не для того, чтобы просить милости. Мы здесь, чтобы диктовать условия победителей. И если не договоримся… Мы еще не успели собрать все свои силы. Через месяц мы пойдем в Пекин. И кто нас остановит?

Лицо Канси дрогнуло, когда иезуит, запинаясь, перевел эту дерзость. Над рекой повисла мертвая тишина, прерываемая лишь шелестом волн.

Они бодались взглядами. Богдыхан привык, что взор при нем прячут все и каждый. Так что растерялся от дерзости. Уже было дело Канси собирался махнуть рукой стоящей неподалеку джонке, уплыть.

Но… русские могли бы исполнить свою угрозу. Армия маньчжуров столь уменьшилась, что это катастрофа. И даже если и получится просто замириться, то удержать Китай очень сложно и без участия русских. А с ними?

— Говори свои условия, князь, — процедил богдыхан.

Голицын достал из-за отворота кафтана свиток, развернул его и положил на низкий столик из красного дерева.

— Первое и главное. Амур — отныне и вовеки река русская. Вплоть до самого устья и выхода к Тихому океану. Никаких совместных владений.

Канси подался вперед, его пальцы впились в подлокотники трона:

— Это драконья артерия! Исконные земли маньчжуров!

— Были, — хладнокровно отрезал Голицын. — Теперь это южный рубеж Российской империи. Более того, граница пройдет не по воде. Сто верст суши южнее Амура переходят под скипетр русского царя. Это санитарная зона, гарантирующая покой наших крепостей.

Канси глубоко вдохнул, пытаясь усмирить гнев. Отдать реку — позор, но отдать земли южнее реки — это катастрофа для престижа Цин.

— Вы требуете пустую землю, — попытался сохранить лицо богдыхан. — Кто ее обрабатывать будет. Я заберу всех крестьян. И… я еще не согласился.

— О земле — мое следующее условие, — Голицын даже не моргнул. — Все крестьяне и землепашцы, проживающие на сто пятьдесят верст южнее Амура, получают неотъемлемое право свободного перехода на русскую территорию. Мы примем их.

— Вы хотите обескровить север! — не выдержал иезуит, но Канси жестом заставил его замолчать.

— Если твой латинянский пес еще раз залает, я уйду готовить поход, — сказал Василий Васильевич.

Но конечно же иезуит это не перевел.

— Четвертое, — продолжил Голицын, чеканя каждое слово. — Вы отведете свои войска. Но ваши крепости, выстроенные вдоль Амура, останутся целыми. Вы уйдете, не сжигая и не разрушая их. Ни одного сбитого бревна. Русские гарнизоны займут их. И пока мы будем обживать новые земли, казна Цин берет на себя обязательство ровно два года бесперебойно снабжать Албазин продовольствием и фуражом.

Иезуит-переводчик побледнел. Требовать от богдыхана кормить оккупационную армию было неслыханным унижением. Канси молчал так долго, что казалось, переговоры сейчас будут сорваны, а Голицына отправят в пыточные подвалы.

— Вы требуете невозможного, варвар, — тихо произнес богдыхан. — Мои генералы скорее перережут себе горло, чем станут возить рис в Албазин. Я могу собрать новую армию. Снять войска с юга…

— И потерять империю? — Голицын нанес удар в самую болевую точку. Он подался вперед, сменив тон на доверительный, почти бархатный. — Давайте будем честны, Ваше Величество. Я знаю, что ваша империя трещит по швам. Я знаю про бунты на юге. И я прекрасно осведомлен о том, что Галдан-Бошогту и его дикие джунгары уже точат сабли на западе, угрожая самому существованию династии Цин. Без нас вы погибнете. Вот и весь вопрос, великий сын неба.

Глаза Канси сузились. Угроза была реальной, и русский дипломат ударил в открытую рану. Джунгары пока и не нападали на Китай, что считали его сильным и понимали, что справиться с Восьмизнаменной армией цинцев не так и легко. А теперь?

— Если вы соберете новую армию против нас, джунгары сожгут Пекин, — спокойно констатировал Голицын. — Но я пришел не только забирать. Я пришел предложить сделку. И да… не вы дадите нам эти условия, так мы их выторгуем у ойратов… так же вы называете джунгаров. И тогда вспомнят эти земли нашествия Чингизидов, вздрогнет Китай.

Князь выдержал паузу, позволяя смыслу слов дойти до императора. Молчание затягивалось. И как бы не пыжился Канси, как бы он не сопротивлялся, не чувствовал унижение, но русский был прав. Не будет соглашения с русскими, то будет… а что будет — уже не важно. Ибо маньчжуров не станет. Совсем…

Голицын выждал время и продолжил:

— Мы требуем беспрепятственной торговли с Китаем. Но, чтобы успокоить ваших чиновников, мы согласны ограничить ее тремя специально обозначенными городами. В Пекине будет учреждена постоянная Русская духовная и дипломатическая миссия. Наше подворье. Это залог связи между нашими державами.

Голицын сделал последний, самый веский ход.

— Это не договор, это принуждение, — сказал богдыхан.

— Ты, сын неба, хочешь возобновить войну? Давай! Мне стоит больших сил сдерживать воинов. А еще и многие данники маньчжуров приходят к нам и просятся под руку, вооруженные приходят. Но я понимаю, что тебе нужно сохранить лицо. И я дам тебе такую возможность.

Канси подобрался. На самом деле его сейчас только и заботил вопрос, как сохранить лицо.

— А взамен на уступки по Амуру, Россия готова предоставить вам силу. Нашу военную силу. Если богдыхан согласится на все условия, русские полки — ветераны, вооруженные новейшим огнестрельным боем, те самые, что уничтожили вашу армию под Албазином — придут к вам на помощь. Мы поможем вам утопить в крови бунты на юге. И мы выступим вместе с вами против джунгарских орд. Вы получите лучшую пехоту в мире. И еще… западнее не нужно больше ходить. Жусы теперь под русской защите, кайсаков мы усмирим.

Канси вздрогнул.

— За отдельную, весьма щедрую плату серебром и золотом, разумеется, — добавил Голицын, откидываясь на спинку стула. — Мы заберем ваш север, но мы спасем ваш трон на юге и западе. Выбор за вами, Ваше Величество. Мир, торговля и русские штыки против ваших врагов… или тотальная война на два фронта, которую Цин не переживет.

Над Амуром повисла гнетущая, тяжелая тишина. Канси, величайший из правителей Востока, лихорадочно взвешивал на невидимых весах гордость и выживание. Потерять Амур и кормить врага было больно. Но получить в союзники этих страшных северных демонов для разгрома заклятых врагов-джунгаров — это был шанс сохранить династию.

Спустя десять минут изнурительного молчания богдыхан Канси медленно закрыл глаза и едва заметно, тяжело кивнул.

— Записывай, переводчик, — глухо произнес император. — Амур… река русская.

— Не утруждай себя, сын неба, я подготовил договор и на твоем языке тоже, — сказал Голицын, передавая даже не листы бумаги, а пергамент.

Богдыхан подписал, поставил свою печать, передал золотую пайзцу и…

Кинжал правителя сверкнул в ярких лучах солнца. А посте иезуит схватился за шею, недоуменно вытаращил глаза и завалился.

— Я не против… — сказал Голицын, которому сейчас стоило огромных усилий сохранять спокойствие.

Он не представлял, насколько сложнее было справиться с эмоциями и не выжать спусковой крючок меткому русскому стрелку, державшему на мушке богдыхана.

— Он был свидетелем моего позора. Ты тоже. Но убить тебя я не могу, иначе договоренности нарушу. Так что все исполню я. И скажу, что союз заключил с тобой. Река же — лишь плата за то, что русские будут союзником моим против айратов…

— За превеликую плату, — напомнил Голицын.

— Золота у меня много…

— Договоримся, — сказал князь.

* * *

Соколиная усадьба.

12 августа 1685 года.

Тяжелый, напитанный ароматами дубовых веников и хвои пар лениво клубился под высоким деревянным потолком. Я сидел в просторном предбаннике, откинувшись на отполированную спинку широкой скамьи. Белесая пелена слегка застилала глаза, оседая влажной испариной на лице, но это ничуть не мешало мне вчитываться в ровные строчки документов.

Из-за массивной двери парилки то и дело доносилось яростное шипение — это Анюта в очередной раз плескала травяной настой на раскаленные камни. Удивительное дело: женщина, в чьих жилах текла горячая степная кровь, не просто полюбила исконно русскую забаву, но и стала совершенно заядлой банщицей, с легкостью выдерживая такие температуры, от которых у меня сводило легкие.

По правде сказать, этот огромный, срубленный из вековой сосны банный комплекс я возвел даже не для себя, а скорее в угоду ей. Он расположился на живописной поляне, вплотную примыкая к берегу небольшого озерца недалеко от нашей усадьбы.

Я невольно скосил глаза на окно, за которым поблескивала водная гладь. А ведь еще совсем недавно здесь было гиблое место: мутная вода кишела мириадами пиявок, а поперек течения громоздилась старая бобровая плотина. Теперь же, после масштабных работ, озерцо превратилось в ухоженный, глубокий пруд, со всех сторон заботливо укрытый от чужих глаз густым кустарником и раскидистыми деревьями. Идеальное место, чтобы смыть с себя усталость. Ну и заняться чем-то интересным с любимой женой.

Смахнув со лба каплю пота, я перевернул очередную плотную бумагу, с головой погружаясь в сухие цифры отчетов и многоярусные таблицы.

— А ведь молодец… Нет, всё же какой молодец, — вполголоса пробормотал я, невольно расплываясь в довольной улыбке.

Речь шла об управляющем нашей Русской Торгово-Промышленной Компании — Фатьянове-младшем. Конечно, этот подробнейший план глубокой реорганизации исходил не от него одного. Это был коллективный труд тех блестящих исполнителей, которыми он сумел себя окружить.

Когда-то я сам задал им вектор, разжевывал прописные истины ведения большого бизнеса, оставлял пухлые тома инструкций. А теперь… Теперь я с нескрываемым удовольствием наблюдал, как эти бывшие робкие приказчики превратились в настоящих, матерых волков коммерции и промышленности. Пожалуй, на сегодняшний день их смело можно было назвать лучшими управленцами во всей Российской Империи. Да что там империи — и за ее пределами они бы многим утерли нос.

Суть отчета сводилась к главному: машина заработала. Во-первых, совет директоров (так мы теперь это называли) мягко, но настойчиво предлагал снять с меня обязанности по прямому пополнению нашей Частной Военной Компании, а также снять с моих плеч вопросы строительства торговых и военных вымпелов. И многое, многое другое, что раньше сжирало львиную долю моего драгоценного времени.

Нет, в этом не было ни капли бунта или попытки принизить мой вклад. Скорее наоборот. То колоссальное дело, которое мы сейчас разворачивали, росло как на дрожжах. Я нутром чуял, что уже не за горами тот день, когда по своей капитализации, агрессивности на рынках и геополитическому влиянию наша РТК на равных поспорит с прославленными Ост-Индскими компаниями Англии и Голландии.

Я должен был оставаться мозговым центром, главным стратегом, крупнейшим акционером. Но сама Компания должна была наконец-то превратиться в гигантского осьминога. Ей пора было отращивать собственные щупальца, учиться захватывать новые рынки и развиваться без моего вечного «ручного управления», опираясь исключительно на заложенную мной бюрократическую и управленческую систему.

Взять, к примеру, флот. Одно дело, когда я, находясь в составе Великого посольства в Голландии, лично заказал там три торговых корабля и один тяжелый военный галеон. Тогда это было сделано словно мимоходом, на личных связях, как политическая уступка со стороны расчетливых голландцев. Но сейчас я физически не мог мотаться по верфям, контролируя забивку каждого гвоздя в обшивку, или лично рыскать по кабакам, занимаясь рекрутингом толковых капитанов и пушкарей.

К тому же, политическая обстановка накалялась. Невиданные масштабы нашей Компании начали откровенно раздражать высшие эшелоны власти. В Москве боярская элита уже скрипела зубами от зависти.

Да и конкуренты не дремали — те же Строгановы исправно подкидывали дров в костер дворцовых интриг, плодя вокруг нас споры и грязные сплетни. В таких условиях Компания была просто обязана стать максимально автономной. Мы должны были сами искать уникальных специалистов, сами проводить многомиллионные закупки, сами защищать свои интересы, не полагаясь на неповоротливую и капризную государственную машину. Пусть это и чертовски сложный путь, но он — единственный верный.

Я отложил стопку с отчетами Фатьянова в сторону и потянулся к последней папке. Той самой, которую, как изысканный десерт, сознательно берег напоследок. Картонная обложка, перевязанная тесемкой, казалась тяжелее остальных.

— Миасс… — тихо, почти с благоговением произнес я, поглаживая корешок.

Сразу после того, как Русская Торгово-Промышленная Компания окончательно встала на ноги, мы начали аккуратную экспансию на восток. И масштабное исследование этой далекой уральской реки стало нашей приоритетной задачей. В отличие от обычных первопроходцев, которые шли в тайгу на удачу, я действовал наверняка. Я-то, благодаря своим знаниям из будущего, прекрасно знал — там лежит золото. Настоящее, нетронутое, баснословное богатство, скрытое под толщей песка и камня.

Именно поэтому экспедиции, которые я туда отправлял, разительно отличались от привычных банд искателей приключений. Никаких оборванцев с кирками. В регион шли хорошо вооруженные отряды, сопровождавшие инженеров-геологов, картографов, строителей и дипломатов. Мы шли туда не просто взять свое — мы шли туда, чтобы пустить корни и остаться навсегда.

Сквозь щель в двери парилки вырвался очередной обжигающий клуб пара. Я развязал тесемку на папке «Миасс» и предвкушающе улыбнулся. Игра только начиналась.

Я провел ладонью по влажному лицу, смахивая пот, и углубился в чтение. Папка по Миассу скрывала в себе не просто отчеты о добыче, она была отражением грандиозной геополитической шахматной партии, которую я вел последние годы.

Много, очень многое в наших отношениях с Великой Степью изменила победа над Крымским ханством. Падение этого многовекового хищника произвело эффект разорвавшейся бомбы. Башкирские племена, осознав новую расстановку сил, добровольно потянулись под высокую руку Российской Империи. Кто-то мог бы сказать: «Подумаешь, экая невидаль! В иной, старой реальности было то же самое, так что твоей личной заслуги тут нет».

А вот и нет. Ошибаетесь, господа хорошие.

Моя главная заслуга заключалась в том, что я сумел предотвратить катастрофические ошибки, обильно политые кровью в той, другой истории.

Башкирия — регион сложный, пороховая бочка. Там исторически клубился змеиный клубок противоречий: и споры из-за распределения пастбищ, и наглое отчуждение земель чиновниками, и произвол при сборе податей. Но самым страшным детонатором всегда была рекрутчина. В прошлой реальности одни лишь нелепые слухи о том, что башкир начнут насильно брить в солдаты, подняли такую волну мятежей, что полыхало всё Поволжье и Урал.

Зачем нам наступать на те же грабли? Зачем нам война на собственной территории, высасывающая ресурсы и жизни? Тем более, что башкиры могут и уже это делают, занимать видное место в военной машине России.

Так что мы пошли другим, куда более изощренным и лояльным путем, в том числе и в тонком вопросе религии. Никакого насильственного крещения. Только мягкая сила и экономический расчет. При добровольном переходе из ислама в православие новообращенный получал щедрый «царский подарок». В масштабах казны, если брать каждого человека в отдельности, деньги смешные — ровно столько, чтобы купить справного коня и крепкую кибитку. Да, если процесс пойдет лавиной и счет перейдет на десятки тысяч, финансовому ведомству придется затянуть пояса. Но это инвестиция в лояльность, которая окупается сторицей.

Кроме того, гарантирована государственная скупка шерсти, что привяжет регион и народ экономически.

Естественно, были и жесткие рамки. Обратной дороги нет. Перешедший в лоно православной церкви не имел права вернуться в ислам (или, если речь шла о калмыках — в буддизм) как минимум десять лет. Об этом нельзя было даже заикаться.

Но, в отличие от диких нравов прошлой реальности, где за вероотступничество полагался костер и публичное сожжение [примеры действий Василия Татищева], мы действовали как прагматики. Хочешь обратно к старым богам? Пожалуйста. Никто тебя не убьет. Просто изволь вернуть в казну царский подарок. В пятикратном размере. И выплатишь всё до последней полушки, даже если придется продать всё имущество.

Калитка вроде бы и оставалась приоткрытой, но на деле такой поступок становился экономическим самоубийством. Крайне нерационально и больно для кошелька.

И такой взвешенный, коммерческий подход применялся во всём. Особенно — в земельном вопросе. В новых договорах мы черным по белому прописали беспрецедентные условия: если на территориях исторических кочевий башкир будут найдены полезные ископаемые, местные роды получают за это неотчуждаемую ренту — не менее десяти процентов от всей прибыли с добычи.

Более того, если местная молодежь не хочет просто пасти коней, а желает лично поучаствовать в процессе, им предоставлялись рабочие места. Они могли намывать золото для Империи и получать за это свою честную долю.

Не нужно жадничать вконец. Дай людям кусок пирога, и их продуктивность, их преданность делу взлетят до небес. Забирать всё подчистую — удел временщиков и глупцов.

И эта стратегия уже давала потрясающие плоды. Бумага, которую я сейчас держал в руках, гласила, что первые сто пудов чистого золота уже прибыли с Урала в бронированные подвалы Русской Торгово-Промышленной Компании. Сто пудов! Больше полутора тонн желтого металла! И это было далеко не первое золото вообще, но первое — в таком колоссальном объеме. А следующий обоз, судя по сводкам инженеров, должен был привезти еще больше.

Ради такого куша в Миасс были направлены даже триста крепких шведских военнопленных. Пусть машут кайлом на благо нашей экономики. Впрочем, рабочих рук там хватало и без них. Русские люди, прослышав про золотую лихорадку, массово подтягивались в регион, понимая, что это их уникальный шанс вырваться из нищеты.

Тут, конечно, приходилось играть с огнем. Будем честны: наша РТК откровенно жульничала перед лицом закона. Мы в упор «не замечали» беглых крепостных крестьян, которые стекались на Урал. Никого не выдавали обратно помещикам, а тут же, на месте, записывали их в так называемое формируемое «Миасское казачье войско». Охрана приисков требовала отчаянных людей, и беглые подходили для этого пусть не идеально, но после обучения станут надежной защитой.

Буквально сегодня утром, за чашкой кофе, еще до того, как мы с Анютой решили отложить все государственные дела, уединиться в этой роскошной бане и уделить внимание друг другу, я изучал закрытые выкладки по статистике этих самых беглых.

Я не знаю, какими были цифры миграции в иной реальности, но те данные, что лежали передо мной, катастрофой назвать было нельзя. Да что там — я бы эти циферки еще и подкрутил в сторону увеличения. Империи жизненно необходимы активные миграционные процессы, нужно осваивать пустующие окраины, строить новые города и заводы. Пусть этот процесс происходит даже в обход закоренелого крепостного права, пусть он пока не совсем законный. Победителей, как известно, не судят, а золото — лучший адвокат в любых спорах с Сенатом.

Дверь парилки со скрипом распахнулась, выпустив в предбанник густое облако пара и разрумянившуюся, тяжело дышащую Анюту. Я захлопнул папку «Миасс» и отложил ее на край стола. Дела Империи подождут.

А ведь на очереди пульсировал еще один исполинский, не терпящий отлагательств геополитический проект — освоение бассейна Амура.

Моя фантазия, подогретая банным жаром, уже рисовала грандиозные картины. Туда бы прямо сейчас, одномоментно, перебросить с миллион крепких, хватких переселенцев с семьями — и регион бы зацвел. Земли там для сельского хозяйства — черпай не хочу, река богатейшая, а главное — прямой выход к Тихому океану. Золотая жила. Там просто физически невозможно остаться нищим, если только у тебя руки растут из нужного места и голова на плечах имеется.

— Нет, ну сколько это можно уже терпеть? — раздался над самым моим ухом возмущенный, с легкой хрипотцой голос.

Тяжелые мысли об империи мгновенно улетучились. Надо мной нависла Анюта. От ее разгоряченного, влажного тела исходил такой одуряющий жар, что пар буквально струился от ее плеч, а тяжелые капли конденсата, сорвавшись с кончиков ее волос, шлепнулись прямо на мои бумаги, мгновенно расплываясь темными пятнами.

— Всё-всё, сдаюсь! — я со смехом поднял руки, отодвигая чертежи и отчеты. — Разве может смертный смотреть на сухие цифры, когда его взору открывается столь божественный вид? Настоящий ангел во плоти, спустившийся ко мне прямо из раскаленного пекла.

Я потянулся к жене, обхватил ее за горячую, скользкую от пота талию и привлек к себе, покрывая поцелуями влажную шею.

— Я в озеро! — со звонким, девичьим смехом вырвалась она из моих объятий.

Сверкнув в полумраке предбанника роскошными изгибами тела, она грациозной, дикой ланью выпорхнула за дверь, в вечернюю прохладу. Я, усмехнувшись, бросил бумаги на лавку и рванул следом.

С широкого деревянного помоста мы рухнули в темную воду почти синхронно. Оглушительный всплеск разорвал тишину засыпающего леса. После адского пекла парилки ледяная прохлада родникового озерца обожгла кожу, заставив кровь вскипеть с удвоенной силой. Ощущение было непередаваемым. Я уже сотни раз проделывал этот трюк, но, честно признаться, каждый раз это приносило физический восторг.

— Всё, сбила я банную оскомину, — довольно проворковала Аня, выходя на мелководье.

Лунный свет скользнул по ее фигуре. Она наклонилась, перекинула тяжелую массу своих черных, как смоль, волос через плечо и принялась их выжимать. Вода струилась по ее спине, бедрам, сверкая в полумраке мелкими бриллиантами.

— Пора бы нам и возвращаться, — добавила она, бросив на меня взгляд из-под влажных ресниц. — Да и скоро Мария Казимира должна приехать…

Ну какой нормальный мужик в здравом уме сможет вот так просто взять, натянуть исподнее и пойти домой, когда перед ним предстает такая живописная картина? Я медленно, не сводя с нее глаз, вышел из воды и подошел вплотную.

— Ещё? — ее голос дрогнул, в нем смешалось притворное удивление и откровенно игривое предвкушение.

Отвечать словами не имело ни малейшего смысла. Мои руки скользнули по ее мокрым плечам, ниже… Так что домой мы отправились далеко не сразу. Мы задержались в предбаннике, долго и жадно миловались на деревянной скамье, а потом, не сговариваясь, еще разок нырнули в жаркую темноту парилки.

Такие моменты — наша личная, тщательно оберегаемая роскошь. Из-за моей вечной занятости они выдавались не так часто, как хотелось бы. Но главное — они были. Мы не остыли, не устали друг от друга, не превратились в тех чопорных супругов, которых в высшем свете полно — живущих под одной крышей, но давно ставших чужими людьми. Нас по-прежнему тянуло друг к другу с магнитной силой.

Обратно пришлось бежать чуть ли не наперегонки. Мы неслись по недавно расчищенной лесной дороге, ведущей от нашего маленького уголка любви обратно к цивилизации, в Соколиную усадьбу.

То, что когда-то государь пожаловал мне за верную службу, нынче разительно отличалось от первоначального куска земли со старым, скрипучим охотничьим домиком царя Алексея Михайловича.

Сегодня Соколиная усадьба превратилась в пульсирующее сердце моей империи внутри Империи. Это была гигантская экспериментальная аграрная база, плотно интегрированная с отлично укрепленным военным городком. Более того, совершенно без моего участия, повинуясь лишь законам экономики, прямо под стенами усадьбы вырос шумный стихийный рынок.

Работа здесь кипела круглосуточно. На нескольких небольших, но прекрасно оборудованных мануфактурах мы наладили выпуск жизненно важных бытовых мелочей: заколок, металлических обручей, булавок, скрепок и прочей штамповки. Импортозамещение в чистом виде. А скрепки, так изобретение, способное стать популярным и в Европе.

Чтобы обеспечить всё это хозяйство кадрами, мне пришлось открыть прямо в усадьбе две школы. Одна давала гуманитарный базис, а вот вторая представляла собой самое настоящее ремесленное училище — кузница технических кадров для моих заводов.

Но особой моей гордостью был аграрный сектор. Пять огромных, застекленных дорогущим стеклом теплиц! В них, несмотря на суровый климат, круглый год вызревали огурцы, колосилась ботва картофеля и наливались соком невиданные для этих мест помидоры. Я готовил продовольственную революцию.

Через год-два я планировал запустить в массовую продажу «красный соус» — предтечу кетчупа и томатной пасты. А чтобы народ не шарахался от «заморских ядовитых ягод», параллельно в печать уйдет красочная кулинарная книга с десятками рецептов, где томаты и картофель станут главными ингредиентами. То же самое касалось и других культур.

Например, наши селекционеры уже добились потрясающих результатов с подсолнечником. Мы вывели сорт с крупной семечкой, который годился не только для того, чтобы желтыми цветами украшать палисадники, но и для промышленного отжима. Прямо здесь, в Соколиной, уже работала небольшая маслобойня — мы на практике обкатывали технологию, чтобы завтра завалить дешевым и сытным маслом всю страну.

К нашему возвращению в усадьбу Мария Казимира со своей юной дочерью уже ждали нас. Есть вопросы, что стоило бы с ней обсудить.

От автора:

Он очнулся в теле психолога элитного лагеря для трудных мажоров. Избалованных сынков ждёт очень плохое лето.

https://author.today/reader/577126