Нарва.

14 августа 1685 года.

— Ба-бах! Ба-бах!

Слитный, сотрясающий иссушенную августовским зноем землю рык тяжелых осадных батарей разорвал дрожащее марево. Дюжина русских пушек, изрыгнув клубы сизого дыма, моментально смешавшегося с густой пылью, отправила в полет очередную партию смертоносных гостинцев — тяжелые чугунные ядра с воем ушли к шведским позициям.

— Ба-бах! — следом рявкнули гаубицы.

На высоте пятидесяти метров над полем боя три особых, экспериментальных разрывных снаряда полыхнули адским огнем на фоне выцветшего от солнца неба. Железная скорлупа лопнула, и из ее недр во все стороны брызнул безжалостный свинцово-стальной дождь. Десятки тяжелых картечин с визгом обрушились вниз, прошивая насквозь бревенчатые брустверы, вгрызаясь в твердую, как камень, пересохшую глину траншей и человеческую плоть.

Шведские солдаты, изнывающие от жары в передовых брусверах, даже не успели понять, откуда пришла смерть. Стоны раненых и крики умирающих эхом прокатились над выжженным полем под Нарвой.

Князь Григорий Григорьевич Ромодановский, наблюдавший за артиллерийским ударом в подзорную трубу с безопасного холма, удовлетворенно хмыкнул, опустил оптику и смахнул тяжелую каплю пота с нахмуренного лба. Старый вояка никуда не спешил. По своей природе он был полководцем аккуратным, расчетливым, предпочитающим сохранить солдатские жизни, нежели бросать их на штыки ради красивой реляции.

К тому же, стратегическая ситуация позволяла ему эту неспешность. В штабе уже был до мелочей проработан и утвержден исключительно дерзкий план грядущей зимней кампании. Сейчас же, на исходе душного лета, от Ромодановского требовалось лишь одно: держать шведов за горло железной хваткой, сковывать их войска на рубежах и обеспечивать глухую осаду Нарвы.

Настроение у главнокомандующего было столь благостным, что он даже подумывал: а не съездить ли на пару недель в Москву на побывку? Самолично предстать пред государем, доложить о принятых мерах и насладиться спасительной прохладой каменных палат вместо удушливой пыли походного шатра.

А вот по ту сторону фронта настроения царили совершенно иные.

Прибывший на театр военных действий шведский король Карл XI поначалу рвался в бой. Монарх, воспитанный на агрессивных традициях шведской военной машины, вознамерился с ходу дать русским генеральное полевое сражение, раздавить их фалангами своей хваленой, хоть и задыхающейся в тяжелых суконных мундирах пехоты.

И какие-то шансы на успех у «свеев» могли бы появиться — Ромодановский, сторонник правильной, неторопливой осады, к резким кавалерийским наскокам в чистом поле был не вполне готов. Откровенно он даже проспал построения и шведы выходили на русские порядки неожиданно.

Но планы Карла XI разбились о новую русскую реальность.

Как только шведские полки стали выходить из укреплений, по ним ударили новые соединения. В бой вступили рассыпные цепи штуцерных стрелков. Им не нужно было строиться, да и офицеры таких полков воспитаны уже иначе, они-то не проспали атаку врага.

Укрываясь в высокой выжженной траве и за складками рельефа, они били на выбор, с чудовищных дистанций, хладнокровно расстреливая шведские колонны еще до того, как те успевали развернуться в боевые линии под бой барабанов. Невидимая смерть выкашивала офицеров, унтеров и знаменосцев.

Королю Карлу оставалось лишь бессильно скрежетать зубами. Скрепя сердце, монарх был вынужден признать правоту своих битых фельдмаршалов: давать этим новым русским открытое полевое сражение теми силами, что имелись у короны прямо сейчас, — чистое самоубийство.

Безвозвратно ушли в прошлое те благословенные для Стокгольма времена, когда закованные в кирасы шведские рейтары могли гонять по полю русскую поместную конницу и пищальников-стрельцов, даже уступая им в численности вдвое. Теперь армия Ромодановского — более шестидесяти тысяч прекрасно обученных солдат, офицеров, артиллеристов и драгун — представляла собой единый, лязгающий штыками европейский механизм. Силу столь грозную, что Карл XI всерьез начал убеждать себя: подобными войсками можно перекроить карту всей Европы.

Так всегда бывает: если у тебя не получается разбить врага на поле боя, ты начинаешь искренне считать его армию лучшей в мире. Просто чтобы оправдаться перед собственной гордостью: «Мои войска могут разбить кого угодно, но с этими демонами не справится никто».

Впрочем, шведы тоже не были дураками. Они учились быстро, умываясь кровью.

После первой блестящей диверсии, когда русским лазутчикам удалось подорвать главный пороховой склад Нарвы, шведская контрразведка и караулы утроили бдительность. Короткие и светлые летние ночи не играли на руку русским «ночным охотникам», и больше подобных успехов не предвиделось. Более того, недавно группа лучших пластунов угодила в грамотно расставленную засаду егерей. Завязалась страшная резня на ножах, и лишь чудом половине русских диверсантов удалось вырваться и уйти к своим.

Сложилась классическая патовая ситуация. Ромодановский не мог взять Нарву лихим нахрапом, не умыв крепостные стены кровью половины своей армии. А шведы, запертые в крепости и скованные на флангах, не имели ни малейшей оперативной возможности для контрнаступления.

И если бы театр военных действий ограничивался только Нарвой, война могла бы затянуться на долгие годы. Но глобальная геополитика безжалостно била шведов по рукам.

Рига — жемчужина Балтики — уже находилась под твердым русским контролем. От Пскова шведам пришлось бесславно отступить по пыльным дорогам, бросив обозы. Стратегическая инициатива была полностью потеряна.

И теперь, глядя на оседающую пыль над воронками от разрывных ядер, Карл XI с горечью понимал: настало время для вдумчивых, тяжелых переговоров. Гордый шведский король, еще недавно мечтавший о параде в Москве, теперь был внутренне готов даже на пресловутый «статус-кво». Вернуться к изначальным границам и сделать вид, что Швеция никогда не начинала эту бездумную, пожирающую ее империю войну.

Но… русские даже не рассматривают саму возможность переговоров.

В шведском штабе, раскинувшем свои белоснежные шатры в осажденной Нарве, лишь для видимости сохранялись хваленый порядок и железная дисциплина. Внешне всё выглядело безупречно: часовые тянули носок, адъютанты щеголяли в застегнутых на все пуговицы суконных мундирах, невзирая на удушающий августовский зной.

Но любой, кто хоть немного присмотрелся бы к лицам штабных офицеров, генералитета и самого шведского монарха, увидел бы за этой бравадой лишь одно: глубокую, разъедающую душу растерянность.

— Доклад! — резко потребовал король Карл XI, бросив на карту запыленные перчатки. Ежедневный военный совет начался.

Фельдмаршал Рутгер фон Ашенберг, убеленный сединами ветеран многих кампаний, тяжело поднялся с походного стула. Ему не просто осточертели эти ежедневные совещания — он считал их абсолютно бессмысленными. Король методично требовал отчетов, хотя изо дня в день происходило примерно одно и то же: позиционный тупик. Разница в цифрах убитых и больных шведских солдат практически не менялась, колеблясь в пределах статистической погрешности.

— От русских воздушных разрывных бомб и от свинца их штуцерников вчера погибло или было тяжело ранено семьдесят три человека. Это на пять человек меньше, чем позавчера, Ваше Величество, — монотонно начал Ашенберг, глядя в свои бумаги. — Однако санитарные потери растут. За сутки мы лишились тридцати двух солдат и двух офицеров. Это на четыре больше, чем вчера. Причина всё та же. «Болезнь живота».

Дизентерия. Жара, рои жирных мух и гнилая вода из окрестных болот делали то, что не успевали сделать русские пушки.

Именно такие упаднические доклады приходилось составлять старому фельдмаршалу. В них не пахло не то что стратегией — в них не было даже намека на тактическое мышление. Над столом висела ущербная, удушливая атмосфера абсолютного бессилия. Казалось, изменить ход кампании к лучшему для шведской короны просто невозможно.

Карл XI не был глупым человеком и сам прекрасно это понимал. Поэтому каждый военный совет в последнее время заканчивался его попытками найти спасение за пределами поля боя.

Король оперся кулаками о стол и обвел штабных тяжелым взглядом:

— Русским неизбежно придется увязнуть в войне с Османской империей. Мы просто выжидаем. Мы тянем время, господа, пока османы и дикие казаки не создадут на южных границах России такие проблемы, от которых царь взвоет. Им придется отказаться от любых поползновений здесь, на севере.

Офицеры прятали глаза. Никому, от лейтенанта до генерала, не нравилось уповать на чужое оружие. Они были шведами! Потомками викингов и победителями Тридцатилетней войны. Совсем недавно в их войска стали поступать новейшие штыки-багинеты, а им приказывают сидеть в траншеях и молиться на удачу турецкого султана, который тоже сражается с русскими.

— Что по снабжению? — неожиданно рявкнул Карл, сменив тему. — Почему я в утренней реляции снова вижу, что два вымпела из нашего конвоя не дошли до Нарвы⁈

Ашенберг промолчал, и король сорвался на крик:

— Ладно, на земле мы этих новых русских пока одолеть не можем! Это пора, господа, признать мужественно, ибо только признав свои ошибки, мы сможем их исправить. Но почему мы не можем раздавить их на море⁈ Почему этот голландский наемник, этот пират Корнелиус Крюйс всё ещё безнаказанно бесчинствует в нашем внутреннем, Балтийском море⁈

Ответа не последовало. В шатре повисла мертвая тишина, прерываемая лишь зудением мух.

Все помнили позор недельной давности. Небольшая, но дерзкая русская эскадра под командованием Крюйса умудрилась незамеченной подойти к самому Стокгольму. И пусть они встали на рейде издали, так, что ни одно ядро не долетело до набережных, но их синхронный, оглушительный бортовой залп в сторону шведской столицы посеял настоящую панику. А через несколько дней этот же маневр повторился у стен древней крепости Або.

Замысел русского «пирата» был прозрачен и гениален. Шведский флот, хоть и считался грозной силой, был не бесконечен. Теперь, чтобы конвои снабжения доходили до Нарвы, к каждому из них приходилось прикреплять минимум один тяжелый линейный корабль, способный отогнать рейдеры Крюйса.

А маневренная эскадра Крюйса заставила шведов разорвать свои силы на части. Ведь стало ясно: если бы у русских под Стокгольмом оказалось чуть больше десантных кораблей, они могли бы высадиться прямо в предместьях столицы! Из-за этого страха лучшие шведские фрегаты теперь были прикованы к берегам метрополии, не смея отойти далеко и постоянно курсируя в дозоре. Крюйс парализовал шведский флот, не дав ни одного генерального сражения.

Тишину в шатре прервал сухой кашель фельдмаршала Ашенберга. Старик выпрямился, глядя прямо в глаза разъяренному монарху.

— Ваше Величество, — осмелился сказать фон Ашенберг, и его голос прозвучал как лязг затвора. — Мы не можем уповать лишь на действия третьих сил. Особенно учитывая тот прискорбный факт, что мы до сих пор так и не заключили с Османской империей официального союзного договора. Мы одни, мой король. И нам придется решать эту проблему самим.

— Что ты предлагаешь⁈ — в сердцах выкрикнул Карл XI, ударив кулаком по походному столу так, что чернильница жалобно звякнула.

Лицо монарха пошло красными пятнами. Ему, гордому правителю великой державы, было физически больно, невыносимо тошно осознавать, что он проигрывает эту войну. Проигрывает не в честной рубке, а в какой-то изматывающей, грязной, окопной возне.

Ашенберг промолчал. Лишь желваки упрямо дрогнули на его изборожденном глубокими морщинами лице.

В повисшей тяжелой тишине все присутствующие в шатре прекрасно знали, что именно хотел предложить старый служака. Он жаждал приказать бить в барабаны, развернуть пробитые пулями знамена, вывести всю армию из спасительных траншей в чистое поле и дать генеральное сражение. Сойтись грудь в грудь, в штыки.

И там — либо вырвать победу, обильно умыв пересохшую землю кровью, либо сложить голову с честью. Умереть как солдат под залпы орудий, а не сгнить от кровавого поноса в выжженной августовским солнцем канаве.

Но этот фаталистичный порыв, это самоубийственное рвение больше никто в шведском генеральном штабе не разделял. Офицеры прятали глаза, утыкаясь взглядами в карты. Они хотели жить. Они не хотели проиграть и положить все шведское войско.

— Вот и молчи! — резко бросил король, с раздражением ткнув пальцем в сторону заслуженного фельдмаршала, словно отсекая его невысказанную идею. — Молчи, Рутгер, если кроме красивой смерти тебе предложить нечего! Только это смерть Швеции.

Шведским генералам только и оставалось, что молчать, стиснув зубы.

Глубоко в душе Карл XI все еще цеплялся за соломинку спасения. Он отчаянно надеялся на резервы метрополии. Прямо сейчас, по ту сторону Балтики, спешно сколачивались новые полки. В окрестностях крепости Або королевские вербовщики безжалостно забривали в рекруты хмурых, выносливых финнов, обучая их держать строй. А там, в провинции Вестманланд, вокруг Вестероса, где издревле формировались лучшие конные соединения короны, теперь в спешном порядке муштровали еще и тысячные толпы пехотинцев.

Король пытался верить, что эти свежие силы переломят ход кампании. Хотя каждый военный профессионал в этом шатре — от квартирмейстера до самого монарха — прекрасно понимал суровую правду войны. Невозможно выдернуть финского крестьянина или шведского рыбака из дома, всучить ему мушкет и через полгода получить солдата, способного выстоять под губительным огнем русских штуцерников и картечью гаубиц Ромодановского. Это будет не армия. Это будет пушечное мясо.

Но самое страшное таилось в другом. Даже если чудо произойдет и эти наспех обученные полки переправят через море (если их не пустит на дно эскадра Крюйса), их не на что было содержать. Шведская казна не просто опустела. Она гулко звенела жалкой медью, обнажив свое шершавое дно. Налоги были собраны на годы вперед, кредит доверия европейских банкиров иссяк, а война требовала золота каждый день. И золото это стремительно таяло в пыли под Нарвой.

* * *

Острог Хмельной. Берег Днепра.

18 августа 1685 года

— В добрый путь, браты! С Богом! — зычно кричал атаман Акулов, маша рукой вслед уезжающей кавалькаде и провожая взглядом тех, кому еще вчера со слезами на глазах клялся в вечной дружбе.

Делегация самых знатных запорожских казаков, пьяная, шумная и веселая, покидала небольшую, но крепкую деревянную крепостицу на Днепре. Буквально вчера, под дружный хохот донцов и запорожцев, этот безымянный доселе острог окрестили «Хмельным». И было за что: казалось, в этой округе еще никто и никогда не выпивал столько хлебного вина, сколько влили в себя гости и хозяева за последние трое суток.

Пыль из-под конских копыт еще не успела осесть, а улыбка уже сползла с лица атамана. Акулов тяжело повернулся и вперил пристальный взгляд в стоявшего рядом хорунжего Меркулова.

Тот преобразился на глазах. Куда делся рубаха-парень, заплетающимся языком оравший песни обнявшись с запорожцами? Сейчас перед атаманом стоял абсолютно трезвый, собранный человек с холодным, цепким взглядом.

— Я только одного в толк не возьму, Иван, — медленно произнес Акулов, разглаживая свою ладно постриженную бороду. Говорил он тоже совершенно трезвым языком, хотя похмелье уже начало стучать в висках. — Отпустили мы их с миром… А на душе у меня паскудно. Не по-христиански это, братец. Сидеть с человеком за одним столом, пить из одной чарки, брататься, а после… в спину ему бить. Иудин грех.

Меркулов ответил не сразу. Он вообще был человеком немногословным. Глядя в его спокойные, почти безэмоциональные глаза, можно было подумать, что он вообще лишен чувств: что на кровавом поле боя, что на веселой пирушке лицо его оставалось непроницаемым.

Но это была лишь маска. Иван Матвеевич Меркулов чувствовал всё очень тонко. Внутри него могли бушевать настоящие бури, но внешне он никогда, даже дрогнувшим мускулом лица, не показывал, насколько ему сейчас погано или, наоборот, радостно. Школа.

— А ты считаешь, атаман, что мы эти два дня вино переводили зря? — ровным, отрешенным тоном спросил Меркулов. Его голос звучал так буднично, что это прямо-таки царапало эмоционального и открытого Акулова. — Сколь всего было ими сказано. И сколь всего рассказано…

Меркулов не был никаким казачьим хорунжим. Да, происходил он из брянских городовых казаков, но к донцам, как и ко всем вольным степным станичникам, всегда относился с глубоким государственным предубеждением и недоверием. Мол, вольница — враг державности.

Вот и сейчас он посчитал абсолютно излишним посвящать во все детали проводимой операции даже самого атамана Всевеликого Войска Донского. С одной стороны, Меркулов не без оснований полагал, что в пьяном угаре (в который Акулову пришлось погрузиться ради роли радушного хозяина) тот может элементарно проболтаться или повести себя так, что с потрохами выдаст замысел государя по усмирению Запорожской Сечи. С другой — это было первое по-настоящему крупное самостоятельное дело Ивана. А всё серьезное он предпочитал держать в своей голове, ибо по природе был нелюдим и мало доверял даже ближайшим соратникам.

Акулов нахмурился, обдумывая слова Ивана.

— И то верно, — нехотя признал он. — Про Сечь ихнюю, про атаманов, про всю ту кухню, что там сейчас заваривается, выболтали столько, что диву даешься. На дыбе в застенке люди столько не скажут, сколько они нам в пьяном угаре под дичину выложили. Расписали всё: кто чем дышит, кто кого подсиживает.

— Вот то-то и оно, — коротко кивнул Меркулов.

Акулов тяжело вздохнул, подошел к походному столу, стоявшему прямо во дворе острога, и взялся за запотевшую стеклянную бутыль. Налил в походную кружку мутной, пахнущей сивухой жидкости. Посмотрел на собеседника исподлобья.

— И где вас таких только Стрельчин находит? Диву даюсь, что не с клыками, так все волки, — хмыкнул атаман. — Из железа вы, что ли, кованы?

Меркулов едва заметно усмехнулся:

— Егору Ивановичу уже давно никого искать не надо. Многие знают, чему и как он учит. И коли способный человек, да боли, пота и кровавого труда не боится — сам к нему на выучку пойдет. А иные, слабые духом, и пытаться не станут. Такая наука, какую Стрельчин дает, не на каждого сшита. Не каждому впору придется.

— Это да… — многозначительно протянул Акулов.

Он перекрестился на деревянную часовенку, лихо опрокинул в себя полкружки жесткого хлебного вина, словно запивая горечь предательства, и с хрустом занюхал рукавом. Игра началась, и отступать было некуда.

— Ну всё, атаман. Ехать должен я. Проверю, всё ли сделано по уму, — глухо произнес Иван Матвеевич.

Он хлопнул себя ладонями по коленям и резво, без малейшего следа недавней хмельной тяжести, поднялся со скамьи.

Меркулов прекрасно знал: ушли запорожцы не просто так. В этом пыльном городишке, по сути — лишь разросшемся остроге, они оставили соглядатаев. Купленные с потрохами местные уши и глаза должны были убедиться, что боевая сотня атамана Акулова продолжает беспробудно пить и не седлает коней вдогонку отряду Юрия Хмельницкого.

Поэтому Иван, выйдя на залитый солнцем двор, намеренно долго крутился на виду. Он демонстративно потягивался, зевал, громко требовал у девки квасу, краем глаза цепляя мелькающие в тени плетней настороженные лица шпионов. Пусть смотрят. Пусть шлют весточку Хмельницкому, что донцы на привале.

А ведь Юрий Богданович и его сподвижники уезжали отсюда в полной, железобетонной уверенности: Дон полыхнет. Они свято верили, что донское казачество восстанет против царя Петра, и что тяжелых серебряных талеров с профилем императора Священной Римской империи, которые они щедро сыпали на стол, хватит для подкупа атаманов.

Меркулов, цедя кислый квас, вспомнил вчерашнюю ночь. Спертый воздух горницы, чад сальных свечей и красное, потное лицо Юрия Хмельницкого.

— Мы создадим два гетманства! — брызгая слюной, вещал в пьяном угаре Хмельницкий, рубя воздух тяжелым кулаком. — И будем на своих землях настоящими крулями! Никто нам не указ! Турецкий владыка русских в Крыму уже зажал. Прогонит он их, штыками в море сбросит! А на севере Карл сомнет московитов, попомните мое слово!

Акулов тогда едва не выдал себя. Донскому атаману стоило огромных усилий скривить лицо в сочувственной ухмылке, хотя думал он совершенно иначе. Но роль свою Акулов отыграл блестяще. Хмельницкий заглотил наживку целиком, поверив, что втянет донцов в свою обреченную войну.

Вчера они яростно сдвигали чарки, поминая Азовское сидение. Вчера они последними словами, до хрипоты, крыли русских царей за то, что те струсили когда-то и не пришли казакам на выручку в богоугодном деле.

Меркулов криво усмехнулся своим мыслям. Акулов ведь тогда ругался совершенно искренне. Он не отставал от запорожцев, вываливая на государя императора отборный, многоэтажный мат. И Ивану было понятно почему: когда еще выпадет шанс вот так, совершенно безнаказанно, выплеснуть всю накопившуюся злость на Петра? А злости было в достатке.

Разве Акулов не понимал, что под железной пятой сильного московского царя казацкая вольница будет неминуемо урезана? Понимал. Разве не видел он, как иссякает поток беглых русских людей на Дон? Видел. Дошло до того, что знатным, справным казакам порой приходилось самим вставать за плуг — подвластных им крестьян попросту не хватало для обработки земли. Акулов ненавидел эти новые порядки, но государь для него всё равно оставался государем.

Закончив свой спектакль перед соглядатаями, Меркулов швырнул пустую кружку на стол. Он лениво побрел к дальним сараям, словно собираясь справить нужду.

Но как только фигура Ивана скрылась из поля зрения шпионов, его походка мгновенно изменилась. Пьяная расслабленность испарилась. Меркулов мягкой, кошачьей тенью метнулся за поленницу. Перемахнул через невысокий частокол, бесшумно приземлившись в густую крапиву.

Еще около получаса он пробирался волчьим скоком: глухими кустами, сырыми оврагами, по колено в мутной воде речных заводей, старательно обходя любые тропы. Пока, наконец, камыши не расступились, и он не вышел к своему укрытому в балке отряду, который уже ждал приказа.

В предрассветных, стылых сумерках выпускник Соколиной школы, майор тайного приказа Меркулов, холодным взглядом осматривал свое воинство. В строю — ни одного славянского лица. Под его началом сегодня собрались лояльные короне крымские татары и дикие ногайцы.

Майор рассудил трезво: донских казаков задействовать нельзя. У запорожцев не должно возникнуть ни малейшего повода для открытой вражды с Доном. Цель была иной — смутить их разум. Запутать. Ведь всякое бывает в Диком поле! Особенно сейчас, когда новый турецкий визирь привел на север огромное войско, втянув в него все осколки кочевых племен, рыскающих по причерноморским степям.

Отряд Юрия Хмельницкого настигли к полудню, в выжженной солнцем балке.

Это не было честным боем. Это было сухое, методичное избиение.

Степная конница ударила из высокой травы молча, без боевых кличей. Сначала в запорожцев, расслабленных похмельем и жарой, ударил густой ливень стрел, с глухим стуком пробивая сукно и плоть. Кто-то закричал, захрапели падающие кони.

А затем татары врезались в смешавшийся строй, работая кривыми саблями. Кровь брызнула на сухую пыль, смешиваясь с конским потом. Запорожцы пытались отбиваться, грянуло несколько разрозненных пистолетных выстрелов, но строй был смят за считанные минуты.

Меркулов, облаченный в богатый панцирь и тюрбан турецкого офицера-сипаха, наблюдал за резней с небольшого холма. Сейчас он мог бы отдать приказ, и ногайцы вырезали бы всех до единого человека. Но план требовал ювелирной точности.

На дне балки несколько запорожцев, отчаянно рубясь, сумели прорвать кольцо и пришпорили коней, уходя в степь.

— Уходят! Дозволь добить! — азартно выкрикнул заместитель Меркулова, татарский сотник.

Сотник ерзал в седле, его нетерпеливый жеребец горячился, грыз удила и рвался в кровавую карусель, чувствуя хищную солидарность со своим наездником.

— Оставить! — прорычал Меркулов властно, по-турецки. И для верности добавил жесткий, рубящий жест рукой.

Он не стал ничего объяснять татарину, хотя тот и был в общих чертах знаком с планом. Те, кто сейчас в панике скакал к Днепру, должны были выжить. Они должны примчаться в Сечь с глазами, полными животного ужаса, и закричать, что на них напал именно турецкий отряд.

Эта операция должна была не только вырезать верхушку бунтовщиков. Она должна была посеять ядовитые семена сомнения в головах всего казачества. Ту ли сторону они выбрали? Вроде бы с донскими замирились, богатые дары им везли, клятвы давали. Но ударили в спину не люди атамана Акулова. Ударили союзники-турки!

Меркулов усмехнулся одними губами. Он изрядно потрудился накануне. Через своих людей распустил по шинкам слухи, раскидал подметные грамоты. Суть их сводилась к одному: Блистательная Порта крайне недовольна бездействием Сечи. Турки якобы считают, что казаки уже давно должны были сжечь Харьков, Сумы и другие русские пограничные города. И если Хмельницкий этого не делает — зачем султану такой гетман?

Учитывая, что на Запорожье сейчас бурлили страсти и казаки пьянели от предвкушения скорого создания собственного вольного государства, турок за такие ультиматумы хвалить никто не станет.

А если так — хрупкая коалиция Османов и Сечи развалится, не успев окрепнуть. Вспыльчивые казаки могут в одиночку, без турецкой поддержки, пойти против русских. А могут и не пойти. Меркулов прекрасно знал: лояльных Москве куреней там немало.

В сущности, для абсолютного большинства малороссийского казачества сейчас стояли лишь два по-настоящему важных вопроса. И если Россия их решит — эти уцелевшие рубаки завтра же повернут сабли за русского царя.

Первый вопрос — амнистия. Москва должна «забыть» недавнее убийство казенных обозников и нападение на два русских острога.

Второй вопрос — деньги. Звонкая монета. Если русская казна заплатит, и заплатит щедрее, чем сулят австрийцы, то с великой империей можно и дружить.

Ну а что до идейных смутьянов, которые не приняли бы московские деньги ни под каким видом…

Майор Меркулов окинул холодным взглядом дно балки. Там, в пропитанной кровью пыли, раскинув руки, лежали те самые идейные предводители. Эту проблему Соколиная школа только что успешно устранила.