Албазин.

2 июня 1685 года

Маньчжуры не считались с потерями. Если в первые часы штурма албазинские командиры радовались этому факту, считая тактику врага самоубийственной глупостью, то сейчас приходило тяжелое, ледяное осознание. Да, пусть стратегически богдойхан прямо сейчас проигрывал, сжигая свои резервы, но он пошел ва-банк. И при таком нечеловеческом напоре оперативная победа маньчжуров становилась пугающе реальной.

— Василий Васильевич, — голос Толбузина, хриплый от пороховой гари, прозвучал резко и сухо. — Я приказываю. Волей своей, воеводы албазинского, уйти тебе отсюда. И коли уж так случится, что головы мы свои здесь положим, встань намертво в самой крепости и не отступай. Ни на шаг.

Они встретились глазами посреди ревущего хаоса. Голицын инстинктивно дернулся, хотел возразить, остаться здесь, в самом пекле. Но он был профессионалом и прекрасно понимал: решение Алексея Ларионовича Толбузина — единственно верное. Кто-то должен держать тыл. Нужно было срочно покидать второй бастион, прямо под деревянными стенами которого уже кипел, захлебываясь кровью, контактный бой.

— С нами Бог и Пресвятая Богородица, — глухо бросил Голицын. Он круто развернулся и быстрым, тяжелым шагом загромыхал сапогами по деревянной лестнице вниз, покидая это бурлящее огнем и смертью место.

Одновременно с этим со стороны реки ударило так, что бревна под ногами содрогнулись. Прогремели слитные пушечные залпы. Это был уже второй массированный удар плавучих батарей защитников, который прямо сейчас, в клочья, до щепок разматывал весь речной флот маньчжуров, собранный ими для поддержки атаки. Над водой повисло густое облако дыма, сквозь которое доносились крики тонущих.

Толбузин повернулся. Теперь они смотрели в глаза друг другу со вторым воеводой. Нужно было сделать быстрый, жестокий выбор. Находиться им вдвоем на одном обреченном участке было тактическим самоубийством. Голицын ушел в саму крепость. Теперь, по плану обороны, кто-то один — либо Толбузин, либо Бейтон — должен был отступить от второго бастиона. Отступить не ради спасения шкуры, а чтобы собрать резервы с двух других бастионов, организовать ударные отряды и ударить в штыки, если маньчжуры всё-таки прорвутся на стены.

Короткая дуэль невысказанных вслух мыслей. Никто не хотел уходить.

— Добро. Будь по-твоему, Афанасий, — перекрикивая грохот выстрелов, рубил слова Толбузин. Он оставлял бастион на Бейтона.

— Я не подведу, Алексей, — жестко, с легким акцентом ответил обрусевший немец. Его лицо, перемазанное сажей, походило на маску демона.

Толбузин, коротко кивнув, начал отдавать рубленые приказы. Прихватив с собой лучших стрелков-винтовальников, он стал спешно стягиваться к внутренним линиям обороны.

А внизу, у подножия выдвинутой вперед деревянной твердыни, творился первобытный ад. Там скопилось невообразимое, пугающее количество врагов. Они в буквальном смысле толкались плечами, давили друг друга. Они спотыкались о скользкие, окровавленные трупы своих же товарищей, безжалостно затаптывали упавших и раненых, не обращая внимания на их вопли. Волна накатывалась за волной.

Со стен бастиона вниз градом полетели чугунные гранаты с шипящими фитилями. Глухие разрывы рвали толпу в клочья, раскидывая оторванные конечности. Горы трупов у стен росли с каждой минутой. Но даже это не останавливало маньчжуров. Нашла коса на камень. Две империи, две силы, находившиеся на историческом подъеме, вырастившие мужественных, фанатичных воинов, способных на безумные подвиги, схлестнулись здесь насмерть. Никто не собирался сдавать назад.

Прямо по трупам своих соплеменников, порой цинично оттаскивая тела убитых лишь для того, чтобы было куда упереть основание осадной лестницы, маньчжуры лезли наверх. С высоты в их гущу уже полетели тяжелые бревна, ломающие позвоночники, и угловатые камни, проламывающие шлемы вместе с черепами.

И в этот момент защитники пустили в ход оружие, которое было незаслуженно забыто даже самими цинцами, некогда завоевавшими империю Хань.

Раздался сухой, трескучий механический звук. На стенах заработали многозарядные арбалеты чо-ко-ну. С молниеносной скоростью стрелки отщелкивали верхние рычаги, раз за разом отправляя в полет тяжелые арбалетные болты. Меньше чем за двадцать секунд один такой механизм выплевывал восемь смертоносных зарядов.

Да, эти арбалеты были почти бесполезны на дальней дистанции, не пробивая броню. Но здесь, когда до лезущих на стены маньчжуров оставалось от силы двадцать-тридцать метров, они превращались в мясорубку. Короткие толстые болты насквозь прошивали бездоспешных врагов. А тех маньчжурских воинов, что были облачены в тяжелую броню, кинетическая сила удара нескольких болтов подряд просто срывала со ступеней. Они с криками летели вниз спиной вперед, сминая собственным весом тех, кто полз следом, и ломая шеи своим же соплеменникам, копошащимся у основания лестниц.

Словно обезумевшие муравьи, абсолютно не считаясь с потерями, маньчжуры лезли напролом. Те, кто оставался внизу, принялись лихорадочно оттаскивать убитых и стонущих раненых. Но делали они это вовсе не для того, чтобы помочь своим или с почестями похоронить павших. Ими двигал голый прагматизм — нужно было хоть немного расчистить залитое кровью пространство у основания круглого бастиона, чтобы поставить новые штурмовые лестницы.

— Ба-бах! Бах!

Стены содрогнулись. Вновь разрядились пушки. Ударили новые орудия — «единороги», а следом за ними рявкнули сразу пять тяжелых орудий старого образца. Из-за угла наклона они уже физически не могли бить по тем маньчжурам, что копошились в мертвой зоне прямо под стенами. Но артиллеристам хватало работы: они в упор били картечью и ядрами по резервам. Тяжелый чугун прорубал кровавые, перемешанные с мясом просеки в рядах тех цинских пехотинцев, которые с безумными глазами только бежали к бастиону.

— Бах! Бах! Бах! — прогремела еще одна серия гулких выстрелов, разорвавших барабанные перепонки.

Это ударили «единороги» из соседнего, первого бастиона. Они проигнорировали жидкие отряды маньчжуров, наступающие на их собственный участок — те явно выступали лишь как отвлекающая цель. Артиллеристы первого бастиона хладнокровно развернули стволы и ударили во фланг основной массе врага, помогая захлебывающемуся кровью второму бастиону.

Но остановить эту волну было уже невозможно.

Дюжий, обезумевший от ярости и порохового дыма маньчжурский багатур тяжело перевалился через деревянный бруствер на стену. Его тут же, с размаху, проколол штыком русский солдат. Православный воин с хрипом навалился на древко, пытаясь спихнуть здоровенного врага обратно в пропасть, но массы тела не хватило. Маньчжур, с торчащим глубоко в животе штыком, захрипел, перехватил свой тяжелый изогнутый клинок и наотмашь разрубил русскому солдату ключицу, сминая кость и пробивая легкое.

Эта выигранная секунда стоила маньчжурскому багатуру жизни. Но его смерть позволила еще троим его соплеменникам заскочить на деревянный настил стены.

Начался беспощадный, тесный контактный бой.

Маньчжуры мстили. За ту чудовищную бойню, которую русские им здесь устроили, за тысячи разорванных картечью соплеменников, устилающих эту спорную землю. Они дрались с фанатичным остервенением. Но этого остервенения оказалось недостаточно, чтобы сломать холодную волю обороняющихся.

Здесь и сейчас «русскими» были все защитники Албазинского укрепрайона. И не имело абсолютно никакого значения, что плечом к плечу со стрельцами в кровавой грязи рубились тунгусы, крымские татары и представители десятка других малых народностей, которые в этой мясорубке выбарывали себе право быть частью России. Они поверили белым северным людям. Они увидели, что те привели с собой много воинов, принесли невиданное оружие, установили честную плату и не требуют лишнего. За это стоило убивать и умирать.

Толбузин, так и не успевший покинуть настил до прорыва, уже окропил свою саблю горячей вражеской кровью. В этой свалке было не до раздумий — мышечная память сама безотказно выдавала смертоносные навыки. В последнее время воевода изнурительно тренировался с новыми бойцами — «соколиными», воспитанниками жестокой школы генерала Стрельчина.

И несмотря на дикую занятость, Толбузин краем сознания решил: если доживет, обязательно подарит генералу Стрельчину самый ценный трофей из этой битвы. Потому что именно вколоченные на тренировках рефлексы позволили ему избежать смерти в первую же минуту рукопашной.

— Афанасий! На тебе сбить их! — кричал первый воевода.

Бейтон же, скрепя зубами от негодования, что не он сейчас окрасил свою саблю вражеской кровью уже бежал, чтобы собрать отряд и ударить свежими силами по врагу, который, так может статься, уже захватит бастион.

Толбузин же, вместе с двумя десятками опытнейших личных охранников он рубил, колол, уворачивался. В той чудовищной толчее, что образовалась на узкой стене, зачастую было важнее сделать короткий толчок щитом или плечом, сбрасывая врага вниз, на торчащие копья, чем пытаться замахнуться для удара саблей.

Отряд Толбузина намеренно выгадывал момент. Позади, в глубине деревянного коридора бастиона, уже изготовились к бою арбалетчики и копейщики. Казалось бы, суровая древность — воевать таким образом в век пороха. Но в тесноте не всё старое означало неэффективное.

— Отход! — истошно прокричал Толбузин, харкая кровью из разбитой губы.

Из двадцати человек его личной охраны на ногах оставалось меньше половины. Но они выполнили задачу — сдержали первый, самый страшный натиск. Они не дали врагу расширить плацдарм на стене и пустить внутрь основную массу штурмовиков.

Окровавленные богатыри Толбузина синхронно разорвали дистанцию и отскочили назад, за спины изготовившейся шеренги.

— Тук! Тук! Тук! — сухо, механически застучали рычаги скорострельных арбалетов чо-ко-ну.

Поперек деревянного настила второго бастиона в ряд помещалось всего десять таких стрелков. Но этого хватило. Меньше чем за полминуты эта линия, не целясь, в упор выплюнула в напирающую толпу маньчжуров восемьдесят тяжелых арбалетных болтов. Броня не спасала с пяти шагов. Болты со страшным хрустом прошивали тела, отбрасывая пробитых насквозь врагов на тех, кто лез следом.

Тут же первая шеренга отшагнула назад, перезаряжая механизмы, а на ее место встала новая десятка стрелков. В маньчжуров ударил следующий смертоносный залп.

Ну а дальше в ход пошли пистоли, копья и глухой, беспощадный рукопашный бой.

— Шаг! — надрывая прокуренные голосовые связки, заорал Толбузин, встав за спины выстраивающихся рядов.

Фаланга. То, что тысячелетия назад делало несокрушимой армию Александра Македонского, сейчас работало здесь, на пропитанных кровью досках сибирского острога. Впереди, сомкнув щиты, встали копейщики с тяжелыми двухметровыми рогатинами. К ним вплотную, дыша в затылок, примыкали бойцы второго ряда — их копья были на метр длиннее и ложились на плечи товарищей. А в самом центре этой ощетинившейся сталью «коробочки» арбалетчики лихорадочно закидывали в свои скорострельные механизмы новые кассеты с короткими бронебойными болтами.

— Шаг! — снова скомандовал Толбузин.

Фаланга синхронно, как единый лязгающий механизм, сделала короткий выверенный выпад вперед. Удар тысяч деревянных подошв и сапог о настил слился в один гулкий звук.

Взобравшиеся на стену маньчжуры на мгновение опешили. В этой кровавой свалке они никак не ожидали встретить организованное, математически точное сопротивление. Вся их ярость разбилась о стену щитов и лес копий. Маньчжурские штурмовики замерли практически на каждой ступеньке приставных лестниц.

Пространство закончилось. Стена больше физически не могла принять новых воинов. Попытки переставить лестницы на те участки, где русские отбили бруствер, тоже захлебывались кровью: скорострельные арбалеты в упор выкашивали смельчаков, а вовремя скинутые сверху тяжелые бревна с хрустом ломали дерево лестниц вместе с человеческими костями.

Толбузин не издал ни единого звука, когда шальная стрела всё же нашла цель. Она с сухим треском пробила кольчужное плетение бахтерца — старого доспеха, подаренного еще отцом, — и неглубоко, но очень болезненно вошла прямо под ключицу. Воевода лишь глухо зарычал. Не выпуская сабли, он наощупь переломил торчащее древко. Теперь, с окровавленным обломком стрелы в плече и перемазанным сажей лицом, он выглядел настоящим демоном войны, продолжая хладнокровно дирижировать боем.

Да, русские перемалывали врага, но в этой мясорубке неизбежно теряли лучших, самых опытных бойцов. А маньчжуры брали бесконечным числом.

Они обезумели. Напирающие снизу цинские воины порой небрежно, как мешки с мусором, скидывали со стен своих же стонущих раненых, чтобы те не путались под ногами. Живые шли по теплым телам вперед. Некоторые ловкачи умудрялись натягивать луки прямо в этой невообразимой толчее и пускать стрелы в упор.

Иных маньчжуров задние ряды подталкивали с такой силой, что те буквально насаживались животами на русские копья по самую крестовину. Мертвый враг повисал на древке тяжелым грузом, и русскому бойцу не оставалось ничего иного, кроме как бросить застрявшее оружие и выхватить тесак.

— Отступаем! — хрипло, перекрывая лязг стали, скомандовал Алексей Ларионович Толбузин.

Никакого панического бегства. Только слаженный шаг назад — и снова короткий, жестокий удар копьями. Затем ряд расступался, и арбалетчики выдавали веерный залп прямо в лица напирающим. Реже, но всё же били пистолеты. Вот только от сгоревшего черного пороха пространство на стене стало стремительно заволакивать густым, едким дымом. Он резал глаза и мешал ориентироваться в пространстве.

Русские медленно пятились, оставляя за собой горы вражеских трупов. Но как только фаланга сдвинулась, очередь на маньчжурских лестницах наконец пришла в движение. Враги, торжествующе вопя, тут же хлынули на оставленное пространство, вводя в бой всё новые и новые свежие силы.

Они еще не знали, что это была ловушка.

В это самое время Бейтон уже стянул во внутренний двор резервные отряды. Русские винтовальщики, занявшие позиции на крышах внутренних построек, принялись методично, как в тире, расстреливать маньчжуров, толпящихся на отданном участке стены. Каждый сухой выстрел винтовки гарантированно выбивал из строя одного командира или багатура.

— Вперед! Там погибают наши братья! — дико выкрикнул Афанасий Бейтон.

Он с лязгом выхватил из ножен тяжелую шпагу и тут же сорвался на бег, увлекая за собой по пандусам чуть более пяти сотен отборных штурмовиков.

Маньчжурские силы были огромны, но не бесконечны. Чтобы поддерживать такое чудовищное давление на второй бастион, цинским полководцам пришлось значительно ослабить натиск на другие участки албазинских укреплений. Оставшиеся там русские стрелки мгновенно сориентировались и перенаправили огонь во фланг вражеской орде, помогая погибающему бастиону.

Бейтон стальным клином вломился в ряды маньчжуров. Сейчас обрусевший немец был самой Смертью. Бойцы, пошедшие за ним в контратаку, были свежи, полны сил и до крайности мотивированы. Сравнительно их было немного. Вокруг небольшого бастиона внизу скопилось, как бы не соврать, тысяч десять вражеских воинов. Но этот яростный, сконцентрированный удар свежих русских сил изнутри крепости показался измотанным штурмовикам атакой не сотен, а многих тысяч солдат. На стене началась настоящая резня.

А в это время внизу, за земляными валами и брустверами первого и второго бастионов, скрытые от глаз неприятеля, уже выстроились два русских конных отряда.

Тяжелые кавалерийские кони нетерпеливо рыли копытами землю. Командиры подняли палаши. С гортанным криком всадники ударили шпорами и начали стремительно набирать скорость, выходя из-за укреплений, чтобы на полном ходу вломиться во фланг вражеской толпе.

У маньчжуров было много конницы. Большая ее часть всё еще гарцевала в резерве без дела. Вот только помочь своим гибнущим соплеменникам цинские всадники сейчас никак не могли. Десять тысяч пеших маньчжурских штурмовиков, сбившихся в неуправляемую плотную толпу у подножия бастиона, окруженных горами трупов и разбитых лестниц, сами стали для своей кавалерии непреодолимым препятствием. Из-за этого живого щита цинская конница была физически лишена возможности разогнаться и встретить русскую кавалерию в лобовой атаке.

Капкан захлопнулся. Русские всадники на всем скаку влетали в беззащитный фланг пешей вражеской орды.

Насколько эта ударившая во фланг кавалерия вообще была русской? Если присмотреться — вопрос спорный. Львиную долю всадников составляли крымские татары и легкая тунгусская конница, и лишь в меньшей степени — казаки.

Но сейчас это не имело никакого значения. Под общими знаменами они рубились неистово, страшно. Тяжелые кони сминали пехоту грудью, а всадники работали клинками так, словно прорубали себе дорогу сквозь густую, заросшую колючим кустарником лесную чащу. Только вместо веток во все стороны летели отрубленные конечности и брызги крови.

С высокого холма, находящегося вне досягаемости пушек, богдыхан наблюдал за тем, как в панике бежит его непобедимое Восьмизнаменное войско. Великий цинский правитель стоял в окружении телохранителей, нервно комкая в пальцах драгоценный шелк одеяний. Он недоумевал. Его разум отказывался принимать реальность. Почему это происходит?

Владыка Поднебесной так до конца и не осознал фатальной ошибки своего командования. Он не понял, что русские меткие стрелки с длинными винтовками не палили вслепую. Они методично, выстрел за выстрелом, выбивали командиров. Сотников, десятников, знаменосцев. Тех, кто являлся становым хребтом, опорой стойкости любого войска, хранителями железного порядка и стражами дисциплины. А лишившись офицеров, любая, даже самая фанатичная армия превращается в стадо напуганных баранов.

Поражение.

Остатки маньчжуров, намертво застрявшие в первом бастионе, еще продолжали отчаянно огрызаться, но для всех по обе стороны стен было ясно: это крах. Скоро в жестокой, тесной резне были безжалостно добиты и они. Русские пленных в этой мясорубке не брали.

* * *

— Как он? — глухо спросил Василий Васильевич Голицын, переступая порог пропахшего кровью и смертью помещения.

В крепость, в наспех оборудованный лазарет, двое дюжих казаков на плаще только что принесли потерявшего сознание Алексея Ларионовича Толбузина.

Бойцы, ликующие на стенах, этого не видели. Для них воевода оставался железным титаном. Лекарь уже разрезал на Толбузине залитый кровью кафтан и снял пробитый бахтерец. Рану наспех перевязали, ключицу зафиксировали тугими тряпками, как смогли.

Вытаскивать обломок стрелы с зазубренным наконечником в полевых условиях не рискнули — оставили внутри, дожидаться опытного хирурга. Алексей Ларионович был без сознания, дышал тяжело, с хрипом, но был жив. Чудовищное физическое переутомление, потеря крови и запредельная эмоциональная перегрузка последних часов просто выключили его организм. И это было к лучшему — ранение избавило его от необходимости видеть финальную, самую грязную стадию зачистки бастионов.

Дверь со скрипом отворилась. Тяжело ступая, в лазарет вошел и Афанасий Бейтон.

Он остановился посреди комнаты. В этот момент обрусевший немец был похож на мясника-недоучку, который не умеет правильно забивать скотину и с ног до головы измазался в горячей крови. На нем буквально не было чистого места. Грязь, сажа, чужие мозги и кишки щедро покрывали его доспех и лицо. На почерневшей от копоти физиономии дико сверкали безумные глаза и хищный оскал зубов. Он тяжело, со свистом дышал. Бейтон всё же взял свою жатву. Он насытился смертью врагов, словно какой-то древний, вырвавшийся из преисподней демон войны.

Голицын, в своем чистом, не тронутом боем камзоле, медленно перевел взгляд с бесчувственного Толбузина на стоящего в луже натекающей с сапог крови Бейтона.

— Ну, я пошел, — будничным, почти равнодушным тоном произнес Василий Васильевич, поправляя манжеты.

Бейтон моргнул, выходя из боевого транса.

— Куда? — недоуменно, хриплым каркающим голосом спросил второй воевода.

Голицын подошел к двери и взялся за кованую ручку. Он обернулся и посмотрел в глаза Бейтону взглядом человека, который мыслит не бастионами, а континентами.

— Вы с Толбузиным свою войну выиграли, Афанасий, — тихо, но веско сказал Голицын. — Теперь дайте одержать победу мне в моей войне. Я иду добывать нам достойный мир.