Москва.

1 июня 1685 года

Долгое было это заседание. Последнее в таком виде и все же… Собрались бы выпи ли за упокой Боярской Думы, подняли бы кубки за здравие Державного Императорского Совета, да и будет. Нет… четыре часа сидим, говорим, обсуждаем.

И не сказать же что праздно протираем сюртуки… Кстати, да, сюртуки, в кафтане никто не пришел, хотя и в париках тут бояр не было. А обсуждали будущую войну с Османской империи, потом дружно отговаривали государя ехать на театр военных действий. Потом кто за что отвечает и много мелких вопросов.

Мелкие, но теперь в документе прописан целый план войны, и речь не о военных действий, а о логистике, рекрутском наборе, строительном материале и инструментах, конях и другом.

Казалось, что все, будет уже, хватит, пора и честь знать, но…

— И еще один вопрос, бояре, — с тяжелым выдохом произнес Петр. Было видно, что он тяготится затянувшимся заседанием в неменьшей степени, чем и мы, но держится. — После того, как я с вами совет держал, решили мы учинить новое державное устройство наше…

Речь шла о министерствах. И теперь присутствующие в палате сановники начали откровенно ерзать и покрываться испариной, переживая, достанется ли им хоть какое-то теплое кресло при новом порядке. Никто не должен знать, как распорядится император «портфелями». Когда чуть драки не случилось, Петр специально «наказал» всех, держа в неведении.

Пошла раздача… И пока я предугадал все персоналии.

— Высочайшей волей назначаем князя Егора Ивановича Стрельчина министром внутренних дел и тайного сыска! — звонко и твердо огласил государь. — За иные великие заслуги перед престолом нашим и Отечеством, дарую князю чин генерал-аншефа с правом ношения мундира как военного, так и статского обыденного, дабы присутствовать ему свободно и в военных, и в державных местах.

Не то чтобы я был против. Политические расклады сейчас усложнились такие, что оставить меня без министерского портфеля означало бы почти то же самое, что отправить в почетную ссылку в Сибирь. Но то, что за мной официально сохранили право быть еще и действующим военным — вот это была новость!

К слову, уж не означает ли это, что Петр в последний момент передумал и собирается назначить главнокомандующим русской армией именно меня, а не Шереметева?

Навязывать это решение императору я, конечно, не стану, но подумаю, как грамотно намекнуть. Все же, как мне кажется, для пользы дела лучше бы командовать мне. Во-первых, я являюсь регентом ногайского хана — моего собственного сына, что дает колоссальный дипломатический рычаг в коллективной степи. Мне быстрее подчинятся, словно бы потомок я великих правителей. Во-вторых, в отличие от многих здесь присутствующих, я имею за плечами реальный и весьма успешный опыт ведения войн нового типа. Моего типа, что еще важнее, как никто еще не воюет и не осознает, что вообще подобное возможно.

Тем временем назначения продолжались.

— Министром казначейства назначаю Артамона Сергеевича Матвеева…

Тут всё было предсказуемо. Григорий Григорьевич Ромодановский ожидаемо стал министром военных дел. При этом назначался и Голова Командной избы. Вот так у нас называется штаб. Непривычно, но уж точно лучше, чем в иной истории было квартирмейстерство.

Князя Прозоровского утвердили министром иноземных дел. Тоже обосновано. И не тем, что лучше его иностранные языки в империи наверное никто и не знает. Но Прозоровский сейчас такого опытна набирается в Европе… А еще мы же с ним работали и много. А я научился исподволь, но поучать, направлять. Так, чтобы незаметно было. Правда, он заметил…

Больше всего меня интересовало, кого же Петр решится поставить на сложнейший и важнейший пост министра мануфактур и коммерции. Эта должность очень влияла на все мои дела. Ведь Русская компания пока процветает, и у нас есть как проблемы, связанные с некоторыми личностями, которым мы на пятки наступили. Ну и огромные перспективы.

Вот придут сведения из Албазина, а я рассчитываю, что хорошие сведения, будем утвержадать сразу же программу освоение тихоокеанского побережья, ну и… Америки, русской, конечно.

Но прозвучало пока совершенно неожиданное:

— Министром просвещения назначаю сестру мою, царевну Софью Алексеевну…

Вот теперь в Грановитой палате наступила настоящая, звенящая тишина. Бояре словно окаменели.

Бабу⁈ В правительство⁈ Да еще кого — ту самую Софью, с которой мы совсем недавно боролись не на жизнь, а на смерть, жестоко подавляя взбунтовавшихся стрельцов⁈ Ошарашенные взгляды сенаторов так и кричали: «Государь, ты в своем уме⁈»

А вот я, в отличие от онемевшей Думы, решение Петра разделял целиком и полностью. Софья как раз и могла стать исключительно деятельным министром. Эта женщина обладала поистине бешеной, мужской энергией. К тому же она сумела поставить на такой поток и уровень организованности свою Новодевичью школу, что диву давались даже заморские гости.

Казалось бы, весь административный ресурс был в руках у государя, ну и у меня: бери и делай из Преображенской школы будущий университет. Но нет. Настоящая, выверенная система с сильной профессурой была выстроена именно в стенах Новодевичьего монастыря.

Не обошлось тут, конечно, без моего скромного участия. В свое время я через доверенных людей, да и лично, нашептал царевне, как должна выглядеть современная русская школа.

Рассказал про классы, где недорослей обучают группами не больше чем по пятнадцать человек; какие дисциплины следует внедрить; как именно подавать материал — не зубрежкой из-под палки, а через игровые формы, с наглядными пособиями, физическими опытами и примерами из жизни. Точно так же, как я сам обучал юного Петра. И умная Софья, отбросив гордость, эту методику впитала как губка.

Казалось, после этого назначения Думу уже ничем не прошибить. Утверждение старого волкодава Федора Юрьевича Ромодановского министром почты и дорог восприняли как должное.

Но затем грохнул настоящий выстрел.

— Министром горного дела, мануфактур и коммерции назначаю Строганова Григория Дмитриевича… либо иное доверенное лицо, которое он заместо себя товарищем своим поставит, — глухо произнес Петр Алексеевич.

Государь старательно прятал взгляд, уставившись в бумаги. Он спиной, кожей чувствовал, как я прямо сейчас прожигаю в нем дыру.

Он знал. Император всё прекрасно знал. Знал, какой длины и остроты зуб точится у меня на клан Строгановых. Ему клали на стол доклады о недавних кровавых стычках у их соляных варниц, где моих людей выследили и нещадно перебили. Петр не мог не понимать, зачем я прямо сейчас перебрасываю на Урал более трех сотен до зубов вооруженных, тертых в боях ветеранов. И нет, не для того, чтобы показывать зубы яицким казакам-разбойникам, и не для усмирения кочевых кайсаков в степях, которые мы собирались осваивать.

Вся эта боевая машина направлялась на восток против одного врага — против Строгановых.

— На сем — всё! — резко отрезал государь.

Не слушая робкого гула бояр, у которых на языке вертелись сотни вопросов и жалоб, Петр стремительно поднялся с трона, сгреб бумаги и широким шагом покинул Грановитую палату.

Самодержавие во плоти. Что тут поделаешь? В этой форме правления есть свои несомненные плюсы, но и недостатков хватает с лихвой. Что взбрело в голову Петру? Какая политическая муха его укусила, чтобы отдать Урал и коммерцию на откуп Строгановым? Решил сыграть на противовесах? Столкнуть лбами две усиливающиеся группировки — мою и старой промышленной элиты?

Я медленно выдохнул, чувствуя, как под камзолом бешено колотится сердце. Срочно. Срочно нужно перенаправить усилия на восточный фронт. Это же гражданская война. Я не дам в обиду Антуфьева, который строит заводы, привозит руду и готовые изделия. Его дело заниматься только этим. Я… защита.

Впрочем… Я тонко усмехнулся, глядя вслед закрывшимся за императором дверям. Как министр внутренних дел и глава тайного сыска, я теперь обладал почти безграничными полномочиями. Я получил полное, законное право заявиться с вооруженным конвоем хоть в саму главную резиденцию Строгановых и вывернуть их наизнанку. Может молодой, да ловкий Петр и решил, что так поступлю?

Строгановых тронуть ему не с руки. Тем более, что как бы не в миллион обошлось это «кресло» клану. Нет, не такая астрономическая сумма упала в казну, но очень существенная. Матвеев даже признаваться не хочет, но загадочно улыбается.

А у меня уже скопилась пухлая папка доказательств того, как именно «хозяева Урала» обкрадывают казну, скрывая истинные масштабы своих богатств. По официальным бумагам за ними числилось около сорока пяти тысяч душ крепостных.

Моя агентура доносила иное: душ там было далеко за сто тысяч. А это колоссальная недоимка по подушной подати, которую государство недополучает из-за жадности олигархов. И это я еще молчу о прямом, незаконном закрепощении ими свободных пермяков и сибирских переселенцев, которых сгоняли на рудники как скот.

«Спокойно, князь. Выдохни!» — приказал я сам себе.

На горячую голову и на голых эмоциях такие дела не делаются. Строгановы — это не мелкая боярская сошка, это государство в государстве. Значит, уничтожать эту раковую опухоль мы будем строго по закону, хирургически точно. И очень, очень больно.

* * *

Албазин.

3 июня 1685 год.

Осада Албазина, казалось, неумолимо вязла в амурской грязи и пороховом дыму, перетекая в затяжное позиционное противостояние. Тишина, повисавшая над Амуром в часы затишья, была обманчивой, густой и тяжелой.

Князь Василий Васильевич Голицын, понимая, что звон клинков рано или поздно сменится скрипом гусиных перьев, уже мысленно стелил сукно на переговорный стол. По вечерам, в пропахшей сырым деревом и табаком избе, служившей ему штабом, он устраивал форменные экзекуции своим офицерам.

Князь заставлял их играть роль маньчжурских послов, требовал задавать ему самые каверзные, самые провокационные и наглые вопросы. И тут же, расхаживая из угла в угол в накинутом на плечи камзоле, блестяще на них отвечал. Его речи были выверены до буквы: в них лязгала сталь победителя, обернутая в бархат великого дипломата.

Всё указывало на то, что Восьмизнаменной армии придется пойти на попятную. В штабе Бейтона уже полным ходом разворачивали карты, чертя стрелы будущего контрнаступления. Русские полки готовились сбросить осадное оцепенение и начать массовую экспансию вдоль Амура, беря инициативу в свои руки.

Прославленный маньчжурский полководец Ланьтань чувствовал, как ускользает победа. С отчаянием загнанного волка он бросил свои войска еще в две массированные атаки на албазинский укрепрайон. И обе без результата.

Нет, результат, конечно, был. Но от него седели косички на затылках маньчжурских нойонов. Семь тысяч элитных воинов навсегда остались лежать перед земляными валами русской крепости. Семь тысяч убитых и тяжело изувеченных картечью. А сколько было тех, кого маньчжурские лекари записали в легкораненые? Свинцовые конусные пули нового образца дробили кости и рвали плоть так, что каждый третий выживший в бою неизменно сгорал от заражения крови и гангрены в смрадных госпитальных палатках.

Но санитарные потери армии Ланьтаня множились не только от свинца. В приамурской тайге началась невидимая, безжалостная война. Русские пластуны-диверсанты из числа опытных сибирских казаков и тунгусов превратили ночи для осаждающих в сущий кошмар.

Великая река Амур катила свои чистые воды, но все ручьи, колодцы и озерца вокруг маньчжурского лагеря щедро сдабривались падалью и ядовитыми травами. Как ни удваивали посты маньчжуры, как ни жгли костры до небес, каждое утро в шелковых шатрах находили офицеров с перерезанным горлом. Ночной лес пожирал часовых. Страх парализовал маньчжурский лагерь.

Всё громче в стане врага звучали шепотки о необходимости снимать лагерь и уходить. Поражение казалось неминуемым.

И тут, буквально три дня назад, горизонт на юге потемнел.

Земля задрожала от поступи десятков тысяч ног и копыт. К стенам истекающего кровью Албазина подошел сам Богдыхан Сюанье, правящий под девизом Канси — император огромной Цинской империи. И пришел он не один. За ним, словно золотисто-багровое море, перекатывалась свежая, не знавшая поражений армия — более шестидесяти тысяч отборных воинов.

Император Канси был слишком умен. Он прекрасно складывал два и два на политической доске. Албазин перестал быть просто приграничным деревянным острогом. Он стал кровоточащей раной на репутации маньчжурской династии. Любое, даже малейшее поражение или отступление здесь, на глазах у всего мира, неминуемо подорвало бы легитимность власти Цин в самом Китае.

Маньчжуры правили Поднебесной железной рукой, купив тысячи ханьских чиновников и утопив в крови мятежные провинции. Но эта покорность держалась на животном страхе перед непобедимостью Восьмизнаменной армии. Если многомиллионный Китай увидит, что грозные маньчжуры ломают зубы о горстку «северных варваров», если поймет, что династия ослабла — по всей империи вспыхнет такой пожар восстаний, который спалит Пекин дотла.

Более того, земли до самого Урала, которые в Пекине высокомерно считали дикой пустошью, вдруг обрели зубы и сталь. Если русских не остановить здесь и сейчас, их экспансия покатится на юг. А человеческого ресурса у ханьцев, чтобы сбросить маньчжурское ярмо при поддержке с севера, хватило бы с избытком.

Встав шатром на высоком холме под желтым императорским зонтом, Богдыхан ледяным тоном отстранил сломленного Ланьтаня от командования. Канси решил лично показать, кто держит Мандат Неба в этом регионе.

И начался ад.

Штурм ударил практически по всему периметру крепости одновременно. Огромные, нескончаемые людские массы, закованные в броню, с ревом покатились вперед. Это уже была не тактика. Это была слепая, подавляющая сила стихии, попытка задавить защитников массой тел.

Но Албазин ждал. Согласно плану глубокой обороны, выстроенному Бейтоном, маньчжуров встретили задолго до основных стен.

В высокой траве на дальних подступах были скрыты цепи русских стрелков. Их новые штуцеры заговорили сухо и мерно. Для стрелков это походило на жуткий, сюрреалистичный полигон. Расстояния выверены, прицелы пристреляны. Первые ряды атакующих падали, как скошенная пшеница. Тяжелые конусные пули пробивали щиты и доспехи, оставляя страшные выходные отверстия.

Винтовальники стреляли, делали шаг назад, перезаряжались и снова давали залп. Смерть косила ряды богдыханской армии, земля покрывалась ковром из стонущих тел.

Но они всё шли. Перешагивая через мертвых, скользя в лужах крови, гонимые страхом перед гневом своего Императора, маньчжуры с фанатичным упорством рвались к стенам Албазина. Океан шелка и стали неумолимо накатывался на русские редуты.

Океан шелка и стали неумолимо накатывался на русские редуты.

А затем дистанция сократилась настолько, что в дело вступили «единороги». Выставленные на брустверах бастионов гаубицы рявкнули раскатисто и гулко, сотрясая деревянные стены Албазина.

Вся артиллерия, выставленная вперед, ударила разом. И это было страшно.

Разрывные чугунные гранаты с воем падали в самую гущу наступающих. Ослепительные вспышки рвали туман на клочья. Каждый выстрел из «единорога» пробивал в маньчжурских порядках кровавые, дымящиеся просеки. Картечь выкашивала людей целыми рядами, устилая пространство перед валами сплошным ковром из изувеченных тел. Земля стонала, пропитанная кровью, дымом и смертью.

Но маньчжурское море продолжало ползти вперед. Словно это были не живые люди из плоти и крови, а бездушные механизмы, лишенные эмоций и инстинкта самосохранения. Они шли по трупам своих товарищей, поскальзывались на внутренностях, падали, поднимались и снова шли, фанатично смирившись со своей обреченностью.

Стоя на надвратной башне, князь Василий Васильевич Голицын до боли в пальцах стиснул край дубового парапета. Впервые за все время кампании его нутро сковал холодный, липкий страх. Он смотрел вниз, на это безостановочное, молчаливое самоубийство, и с ужасом понимал: им может просто не хватить свинца и пороха. Каким бы бездонным ни казался арсенал Албазина, человеческое море, нагнанное Канси, грозило затопить их своими трупами.

Любая армия — шведская, польская, османская — в понимании образованного князя Голицына уже давно бы дрогнула, отступила, начала перегруппировку. Ведь то, что творили маньчжуры, было безумием, самоистреблением! Даже если они чудом возьмут Албазин — мысль об этом обжигала князя ядом отчаяния, — они потеряют цвет своей нации. Маньчжуров останется так мало, что они физически не смогут удержать в повиновении гигантский Китай. У них просто не останется сильных мужчин.

Но Канси имел свою, жестокую, нечеловеческую логику.

Когда штурмовые колонны приблизились к фортам вплотную, и русские канониры, опасаясь захвата орудий, с натугой откатили раскаленные «единороги» назад, в укрытия, замысел богдыхана стал предельно ясен.

Они не выдумывали сложных тактических маневров и хитрых подкопов. В первых рядах, принимая на себя весь свинцовый шторм русских штуцеров, шли вовсе не элитные маньчжурские знаменные войска. Император бросил на убой пушечное мясо: насильно мобилизованных ханьских крестьян, корейских наемников и ополчение из покорных провинций, которых сгоняли плетями на протяжении всего марша к Амуру.

Расчет был математически холоден: у северных варваров не может быть бесконечных запасов пороха и пуль. Когда русские устанут убивать, когда их стволы раскалятся добела, а патронные сумки опустеют после уничтожения десятков тысяч крестьян-смертников, вот тогда в пробитые бреши хлынут свежие, закованные в броню маньчжурские штурмовики. Они легко перебьют измотанных защитников и вырежут Албазин под корень, не оставив даже камня на камне.

В этот момент дверь на башню с грохотом распахнулась.

— Ваше сиятельство! — крикнул запыхавшийся офицер, поставленный лично Голицыным для неусыпного наблюдения за рекой. — В изгибе Амура движение! Из-за мыса выходят джонки и плоты. Много! Идут на веслах, ходко!

Афанасий Бейтон, стоявший рядом с Голицыным, резко подобрался, как гончая перед прыжком. Его глаза лихорадочно блеснули из-под слоя копоти.

— Ну, я пошел? К речным батареям? — с надеждой спросил он, кладя руку на эфес шпаги.

— Сиди уж, вояка, — пробурчал стоявший поодаль воевода Алексей Толбузин, вытирая пот со лба грязным платком. — Без тебя на реке разберутся. Пушкари знают, что делать. Нашелся мне тут спаситель Отечества.

Но Бейтон не мог усидеть на месте. В его жилах бурлил адреналин. Он понимал, что именно здесь и сейчас, в эту самую минуту, в дыму и грохоте, на берегах холодного Амура решается судьба Российской Империи на Востоке. Быть ли русским на берегах Тихого океана, или их сбросят обратно за Урал.

Тем более, Голицын перед штурмом не скупился на посулы. Князь, потрясая императорской грамотой, обещал: если Албазин выстоит и Россия продиктует Канси свои условия мира, каждый защитник крепости получит неслыханные награды. Титулы, земельные наделы в Сибири, признание Государя и кошели, доверху набитые звонким серебром.

Впрочем, звон монет манил защитников Албазина меньше всего. Крепость и так процветала. По указу царя, Албазинское воеводство на год освобождалось от любых государственных податей. А вокруг, чуя новую, несокрушимую силу, к стенам города стекались дауры, дючеры и тунгусы, добровольно принося ясак и прося защиты. Казна пухла от пушнины.

Да и каждый бой под стенами крепости неизменно пополнял мошну казаков и солдат. Как выяснилось, маньчжурские офицеры, награбившие за годы войн в Китае немало богатств, любили носить золото и серебро прямо на себе. После каждой отбитой атаки на поле боя оставались щедрые трофеи, которые оседали в сундуках албазинцев и тех местных воинов, кто имел смелость встать с русскими плечом к плечу.

Но сейчас золото ничего не стоило. Сейчас всё измерялось свинцом.

Раскатистый гул со стороны реки возвестил о том, что плавучие батареи с каронадами открыли огонь по маньчжурским джонкам. Штурм Албазина вступал в свою самую кровавую, кульминационную фазу.

Гул со стороны Амура нарастал, перекатываясь над водой глухим, зловещим эхом.

С высоты надвратной башни Голицын видел, как широкая река покрылась целой флотилией. Тяжелые, неповоротливые джонки, ощетинившиеся абордажными крючьями и бамбуковыми щитами, шли плотным строем. На их палубах теснились тысячи отборных воинов, готовых ударить в спину защитникам Албазина.

Но русские речные батареи ждали. Три скрытых в камышах понтона с флотскими каронадами — короткими, похожими на чугунные бочонки орудиями, снятыми с балтийских кораблей и привезенными сюда через всю Сибирь, — молчали до последнего.

Сражение. Жесткое, принципиальное, набирало ход и становилось поистине кровавым. Решались судьбы народов.

От автора:

Новинка от Василия Седого!

Попаданец в шестнадцатый век.

https://author.today/work/512772