Псков

22–23 мая 1685 года.

Ровно через час после того, как завершились эти скоротечные, унизительные переговоры в русском лагере, два шведских фельдмаршала сидели друг напротив друга в полутемном, пропахшем сыростью и порохом кабинете псковской ратуши.

Они молчали. С потолка, при каждом далеком разрыве русской бомбы, сыпалась мелкая известковая крошка.

Но фельдмаршал Горн, хмуро глядя на своего главнокомандующего, прекрасно знал, чем вызвано это гнетущее, могильное молчание Ашеберга.

— Но это же будет несмываемый позор для всей Швеции, если вы меня им выдадите, — глухо разорвал тишину Горн. Его руки, лежащие на столе, слегка дрожали. — Вам после такого останется только лишь пустить себе пулю в висок, чтобы не попасть под гнев и суд нашего короля!

— Я призываю вас… я умоляю, чтобы вы добровольно стали заложником русских. Ради спасения армии, — голос Ашеберга был тусклым, лишенным жизни. — Я даю вам свое дворянское слово, клянусь честью, что сделаю всё, чтобы вызволить вас при первой же возможности! Мы обменяем вас на всех русских пленных, что есть в наших гарнизонах…

— Командующий, — Горн горько, надломленно усмехнулся и посмотрел Ашебергу прямо в глаза. — У нас больше нет столько русских пленных. Я сам на прошлой неделе отдал тайный приказ перебить их всех в подвалах. Чтобы лишних ртов в осажденном городе было меньше. Нам не на кого меняться.

Ашеберг побледнел и тяжело, со свистом втянул в себя воздух. Он прекрасно понимал, чем, по логике офицерской чести, должен был закончиться этот разговор. И следующее решение давалось старому вояке крайне сложно. Душа противилась предательству.

— Выпьем! — резко предложил главнокомандующий. Не дожидаясь, пока потрясенный Горн выразит свое согласие, он схватил серебряный кубок и одним глотком, проливая рубиновые капли на измятое жабо, опрокинул в себя почти полную чашу кислого вина.

— Отобьемся! — упрямо, но уже не так чтобы уверенно, словно пытаясь убедить самого себя, произнес Горн, инстинктивно пододвигая к себе шпагу. — С нами Бог, не с этими же дикими лесовиками?

Ашеберг снова тяжело, обреченно вздохнул. Стер вино с губ и долгим, нечитаемым взглядом посмотрел на своего соотечественника, чья судьба была только что предрешена.

— Ночью отправитесь с командой инженеров и строителей, чтобы восстановить тот разрушенный бруствер. Тот самый участок обороны, через который русские сегодня прошли столь легко, словно прогуливались у себя в московском саду, — не глядя в глаза Горну, глухо произнес главнокомандующий Ашеберг.

Фельдмаршал Горн нахмурился. Приказ звучал абсурдно.

— Почему именно ночью? Почему просто не усилить эту брешь свежими солдатами и не насытить ее уцелевшей артиллерией прямо сейчас? У нас еще есть пушки в резерве, — резонно возразил Горн, пытаясь поймать бегающий взгляд своего командира.

— Выполняйте приказ! Или вы не знаете, что днем русские стрелки отстреливают любого, кто взбирается на брустверы? — неожиданно нервозно, срываясь на фальцет, выкрикнул Ашеберг, ударив кулаком по столу так, что жалобно звякнул серебряный кубок.

Как только стемнело, и на Псков опустилась густая, сырая балтийская ночь, Горн, скрепя сердце, действительно отправился на передовую.

Ашенберг был прав. Идти туда днем было чистым самоубийством — русские стрелки с дальнобойными нарезными ружьями, которых здесь называли винтовальниками, лютовали на позициях. Они могли играючи, с безопасного расстояния выкосить всю строительную бригаду за четверть часа. Поэтому Горн повел людей под покровом темноты на тот самый злополучный, развороченный бомбами участок обороны.

Фельдмаршал, уже давно пришедший в себя и практически не чувствовавший последствий недавнего тяжелого падения (полученного в ходе внезапной русской атаки), тяжело дыша, залез на осыпающийся песчаный бруствер. Опершись на эфес шпаги, он стал напряженно всматриваться во мрак.

Ему как опытному военачальнику было решительно непонятно: почему русские так и не развили свой дневной успех? Они же прорвали линию! Имея все возможности хлынуть в город, они почему-то откатились. И почему сейчас вокруг Пскова стоит эта зловещая, мертвая тишина? Самым оптимальным, хрестоматийным решением для русских сейчас был бы ночной штурм. Они же умеют это делать.

Переговоры, как Горн понимал, закончились ничем, сдавать город он не собирался. Так почему враг медлит?

Фельдмаршал до боли в глазах всматривался в ничейную полосу. В бледном свете выглянувшей из-за туч луны он разглядывал кусты, рытвины, земляные кочки… и вдруг поймал себя на мысли, что находит их какими-то неправильными. Неестественными.

— Что-то тут не то… — одними губами пробормотал он себе под нос.

Многолетняя звериная чуйка старого вояки внутри фельдмаршала завопила сиреной. Волоски на затылке встали дыбом. Он уже открыл рот, чтобы отдать спасительный приказ немедленно изготовиться к бою, а самому рвануть прочь, под защиту каменных крепостных стен, как вдруг…

Кочки и изломанные кусты ожили.

Земля зашевелилась. Покрытые грязью, обмотанные ветками и пожухлой травой фигуры стали бесшумно вырастать из-под земли, словно жуткие лесные эльфы и тролли из древней скандинавской мифологии. Это были русские «ползуны». И тут же ночную тишину разорвал множественный, сухой щелчок спускаемых тугих тетив. В ход пошло бесшумное, но смертоносное оружие — легкие многозарядные боевые арбалеты.

Стоящие у подножия бруствера шведские офицеры из свиты Горна даже не успели вскрикнуть. Они рухнули в грязь, пробитые короткими гранеными болтами, впившимися в их тела как в плотную перину. Команда строителей, увидев, как из тьмы восстают демоны и убивают их командиров, в панике побросала лопаты и бросилась врассыпную.

Горн тоже был готов побежать. Жить хотелось отчаянно. Но он стоял на самом гребне высокого бруствера. Быстро спуститься с него можно было только одним неблаговидным способом: нырнуть рыбкой вниз и позорно скатиться кубарем в спасительную траншею?

Возможно, тогда у него и были бы шансы уйти живым. Но вековая дворянская гордость, вбитая с молоком матери, не позволила фельдмаршалу унизиться перед врагом. Он с лязгом обнажил длинную шпагу, встал в стойку и приготовился принять свой последний бой на вершине холма.

Но красивого поединка не вышло. Из темноты вынырнула тень, и тяжеленный, набитый мокрым песком мешок с глухим хрустом обрушился прямо на голову шведского командующего.

В глазах Горна вспыхнули звезды. Он потерял равновесие и всё же скатился с бруствера — но не назад, к своим, а вперед, прямо в объятия врага. На дне воронки его тут же подхватили чьи-то железные, цепкие руки, скрутили и поволокли волоком в сторону русского лагеря.

И тут шведский караул, наконец, опомнился. Из ближайшей траншеи, освещая путь факелами, на выручку своему командиру с яростным ревом бросился дежурный взвод гренадеров.

— Бах! Бах! Бах!

Ночную тьму разорвали ослепительные вспышки. Это русские диверсанты привели в действие ручные гранаты. Густое облако едкого белого дыма, начиненное рваными кусками чугуна, ударило прямо в лицо бегущим шведам. Первые ряды спасателей рухнули, заливая землю кровью.

Оставшиеся в живых шведы с примкнутыми штыками ворвались в дым. Завязалась страшная, безмолвная рукопашная схватка. Русские «ползуны», прикрывая отход той группы, что тащила бесчувственного Горна, работали страшно и деловито. Они не стреляли, чтобы не привлекать лишнего внимания артиллерии, они резали. Умело, профессионально, со знанием дела, словно бы опытные работник на скотобойне.

В свете упавших факелов мелькали короткие тяжелые тесаки и кинжалы. Шведский сержант попытался прорваться сквозь заслон, но рослый русский диверсант играючи отбил его штык предплечьем, закованным в скрытый наруч, и всадил нож шведу под подбородок. Группа прикрытия держала узкий проход среди воронок с фанатичным упрямством, связывая боем превосходящие силы противника и перемалывая их в кровавой мясорубке.

А спустя мгновение с русских позиций, из-за невидимой линии фронта, дружно ударили винтовальники. Свинцовый град заградительного огня прошелся прямо поверх голов отходящих диверсантов, прижимая к земле те шведские отряды, которые еще были способны оказать хоть какое-то сопротивление, но катастрофически не успевали прийти на помощь.

Голова шведского фельдмаршала безвольно моталась из стороны в сторону. Его ноги в дорогих ботфортах волочились по сырой земле, периодически болезненно спотыкаясь о камни и кочки. Ледяная вода из лужи, плеснувшая в лицо, заставила Горна прийти в себя. Голова раскалывалась так, словно в нее забили железнодорожный костыль, перед глазами плясали красные круги, но этот первобытный шок не мешал фельдмаршалу логически мыслить. Пазл в его голове сложился мгновенно. Ночная вылазка, странный приказ, истерика Ашеберга.

— Командующий… он меня сдал, — хрипло, выплевывая грязь, прошептал Горн, осознав всю глубину предательства.

Один из тащивших его диверсантов, услышав бормотание пленника, коротко размахнулся и вновь нанес профессиональный, выверенный удар рукоятью тесака по затылку.

Горн мгновенно отключился, провалившись в спасительную темноту. Чтобы спустя некоторое время вновь прийти в себя — уже сидящим на жестком стуле, со связанными за спиной руками, под тяжелым, надменно улыбающимся взглядом русского главнокомандующего Ромодановского.

* * *

Москва.

1 июня 1685 года.

Время невероятно ускорялось. Старые бояре и приказные дьяки в голос жаловались на то, что в такой вечной суете и беготне просто невозможно жить. Раньше-то жили по принципу: обещанного три года ждут, сейчас установлено даже время ответа по требованиям. И пусть это время до месяца, но после, если ответ ведомством не дан, неминуемое, причем прописанное Уставом о службе государевой, следует наказание. Рублем прежде всего.

А еще я своим примером доказывал обратное: жить можно, даже когда темп становится еще более бешеным. Я ведь живу, еще и жене внимание уделяю. Правда в седле провожу очень много времени, или в переездах в карете, но это вторично.

Возложенные на меня обязанности я старался выполнять по совести, да так, чтобы ни у одной собаки во дворце язык не повернулся сказать, что я зря штаны протираю. Напротив, консерваторы то и дело пытались бить челом государю, чтобы тот меня урезонил. А то я, видите ли, боярину Шеину за неделю два раза плешь проедал, и каждый раз требовал ускорить литье.

Ну а как иначе? Если пушки-единороги, чертежи которых я восстановил по памяти, производятся только на Пушкарском дворе, да еще в мизерном количестве на новых уральских мануфактурах, то я, естественно, тряс душу из обоих ведомств. До Антуфьева на Урал не доберусь пока, а вот Пушкарский приказ тут, рядом.

— Нет у меня бронзы! И чугуна мало! — багровея, кричал мне Шеин, разводя руками, когда я в очередной раз наведался к нему.

— Будут, — холодно обещал я.

И не позже чем через неделю на Пушкарский двор свозили целые горы старого, ни на что не годного лома и устаревших пушек — прежде всего бронзовых, которые следовало немедленно пустить в переплавку. Ну и металл по Москве сейчас не так и сложно найти. Много металлургических-оружейных предприятий. С Урала первые поставки пришлись. Нужно было только пятую точку поднять. Ну или хотя бы напрячь подчиненных.

— Не хватает мне мастеровых людей! — находил Шеин следующую отговорку, лишь бы ничего не менять в привычном, сонном укладе.

С людьми было объективно сложнее, чем с металлом. Но я нашел. Да, из пяти приведенных мною мастеров трое оказались иноземцами, нанятыми за баснословные деньги в Немецкой слободе, но ведь нашел же! И деньги тут играли уже вторичную роль.

Нет, конечно, не вторичную все же. Но где он тратить эти средства будет? Частью на приобретение всего того, что продает Русская торгово-промышленная компания. Мебель, предметы быта, хозяйственный инструмент… Все мы…

И так выходило во всем. Доставал не только Шеина, многих. Уж если мне доверили формирование отдельного Южного корпуса, а потом и всей Южной армии, то к этому делу я подошел настолько въедливо, скрупулезно и ответственно, что взвыли многие интенданты. Хорошо, что я дорос до таких высот, что теперь даже самые родовитые князья не могли послать меня к черту при встрече. Князь Егор Иванович Стрельчин нынче — величина.

— Корпус будет готов выдвигаться через неделю, — отчеканил я, рапортуя на последнем заседании Боярской думы. — Готовится авангард, который с полевыми кухнями и инженерными частями. Он призван подготавливать лагеря и бивуаки двигающейся армии, оставлять магазины.

Мы находились в Грановитой палате, перед лицом самого государя. И это было не последнее по очереди заседание Боярской Думы. Старая Дума неумолимо уходила в прошлое. На предыдущем заседании, не без моей подачи, было принято историческое решение о создании Сената и Державного Императорского совета.

Боярское болото, конечно, в какой-то мере осталось болотом: все те бояре-молчуны, за влияние над которыми годами шла грызня, осели в Сенате. А вот сильные мира сего стали не только сенаторами, но и вошли в узкий круг Императорского совета. Причем, если рядовые сенаторы отныне не обязаны были ходить в Грановитую палату как на службу, ежедневно. То члены Совета свои новые, конкретные должности и министерские портфели должны были получить со дня на день. И эта работа была уже строго регламентирована и лично ответственная.

— Нешто ты так быстро справился? — с легким, почти незаметным прищуром спросил государь. — Столь великое войско, а оно, почитай, что и готово. Турки еще токмо собираются выходить, до Хаджибея их передовые не дошли, а ты готов.

Я посмотрел на Петра Алексеевича. Скажи мне кто в прошлой жизни, что таким умудренным, жестким правителем может быть парень тринадцати лет, я бы рассмеялся в лицо. Но нет. Петр Алексеевич — если еще и не матерый волк, то уж точно не слепой щенок. Он смотрел на собрание тяжелым, твердым взглядом, научившись — где-то умом, а где-то интуитивно — схватывать самую суть любого вопроса.

Несмотря на загруженность, я продолжал находить время, чтобы наставлять его. Пусть математику, физику и химию ему теперь преподавали узкие специалисты, я взял на себя роль политического наставника. Мы до глубокой ночи порой разбирали каждое слово, произнесенное в Думе, каждую скрытую интригу. Рассуждали о политике на Востоке и в Европе, о колониях.

В тишине Грановитой палаты, повисшей после вопроса государя, послышался приглушенный шепоток. Боярское болото сомневалось. Я спиной чувствовал их недоверие: как так, без многомесячной волокиты, без взяток приказным дьякам взять и собрать целую армию?

Я не стал ждать, пока кто-нибудь из старой гвардии осмелится высказать свои сомнения вслух. Вместо этого я сделал решительный шаг к центру палаты и резким движением вытащил из-за отворота кафтана толстую тетрадь в плотном кожаном переплете — неслыханная дерзость для этого времени, когда все привыкли к длинным неудобным свиткам.

— Так точно, государь. Быстро и без лишней растраты, но я со своими людьми все сладил, — громко, чтобы слышали в самых дальних углах палаты, ответил я. — Здесь, в этой книге, подробная роспись. До последнего мушкета, до последней подковы и меры овса. На содержание Южного корпуса казна потратила на двадцать процентов меньше золота, чем обычно списывалось на старые стрелецкие полки, которые и вполовину не так боеспособны.

По рядам новоиспеченных сенаторов прокатился возмущенный гул. Упоминание экономии и кристально прозрачной отчетности было для многих как кость в горле. Я бросил короткий насмешливый взгляд на Шеина — тот только багрово надул щеки, но благоразумно промолчал.

Петр Алексеевич, с юных лет, не без моей помощи, обожавший точные цифры и ненавидевший воровство, подался вперед на троне. Глаза его загорелись недетским, цепким интересом.

— Подай сюда тетрадь сию, — приказал он, нетерпеливо протягивая руку.

Я подошел к возвышению и передал тетрадь. Государь тут же раскрыл ее, быстро пробегаясь взглядом по ровным столбцам цифр, выведенным по моей новой, позаимствованной из будущего системе двойной записи. В палате стояла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел даже кашлянуть.

— Зело складно писано… — наконец произнес Петр. Он с силой захлопнул тетрадь и хлопнул по ней ладонью. — Бумаги эти я дьякам в приказ не отдам, сам на досуге изучу. А коли слова твои, князь, с делом не расходятся, и корпус твой к бою готов… то нечего ему в казармах киснуть да казенные харчи переводить.

Государь поднялся, выпрямляясь в свой уже немалый рост, и обвел тяжелым взглядом притихшую палату.

— Завтра же начинай выступать, князь Стрельчин. Пойдешь на Воронеж. Дале на Сумы и юг. Замирением казаков не занимайся, время потратишь. Да они и сами при приближении войска в крепости сядут. И помни, — голос юного царя лязгнул холодным металлом, — головой мне ответишь за каждую новую пушку и каждого солдата!

Я четко, по-военному склонил голову, едва сдерживая торжествующую улыбку. Задание получено, инициатива в моих руках, а боярское болото только что проглотило горькую пилюлю. Игра переходила на новый уровень.

— Слушаюсь и повинуюсь, ваше императорское величество, — ответил я, разворачиваясь через левое плечо, чтобы немедленно приступить к делу.

Мне показалось, или Петр подмигнул мне? Ну не нервный же тик у него.

Можно сказать, что я сделался для молодого государя кем-то вроде спичрайтера, преподавателя политологии и главного советника по международной повестке в одном лице.

Помню, какое-то время Петр Алексеевич сильно досадовал на то, что кичливые европейские дворы не желают признавать Россию Империей. Даже на некоторое время отстранил меня. Но лед тронулся: прусский король первым изъявил желание признать за нами этот величественный титул.

Разумеется, сделал он это не от большой любви к русским березам. Пруссия, бывшее курфюршество, активно готовилась к противостоянию с центральной властью Габсбургов. В понимании хитроумных пруссаков, если на востоке Европы появляется еще одна империя, то эксклюзивность титула венских Габсбургов изрядно размазывается.

Пусть думают, что используют нас. Главное — прецедент создан. Пруссия, уже сейчас далеко не последняя страна в Европе, и она официально назвала нас Империей. И, стараясь быть с государем предельно честным, я разложил ему всю эту геополитическую подноготную как по нотам, чтобы он не питал иллюзий о бескорыстной дружбе монархов.

— А что мне вам ответить, бояре? С чего не верите в то, что я собрал войско? Работал, живота не жалея. И многие из вас об этом знают не понаслышке, — сказал я, картинно разводя руками перед собравшимися. — А нет, так при выдвижении каждый убедится, сколь сила могучая уйдет на юг.

Присутствующий здесь же глава Пушкарского приказа Шеин криво усмехнулся. К нему у меня претензий было больше всего, и доставал я этого неповоротливого деятеля так жестко, что сейчас скрежет его зубов и хруст сжимаемых кулаков были, казалось, громче моих слов.

— Но армия пока не сформирована до конца. Нам предстоит принять в пополнение казачьи отряды, ногайскую конницу, а также калмыков, — продолжил я доклад.

— А отчего же башкиров не берешь? — живо поинтересовался государь, подавшись вперед.

Мне, как его негласному преподавателю, очень хотелось тяжело вздохнуть и напомнить об одном из недавних уроков. Я ведь подробнейшим образом расписывал ему разницу между калмыками-буддистами и башкирами.

И особенно упирал на то, что среди мусульманского башкирского населения неизбежно возникнут серьезные религиозные противоречия в случае масштабной войны с единоверной им Османской империей. Религиозный фактор на войне нельзя сбрасывать со счетов. И хотя у башкир ислам был своеобразным, с примесями местного степного колорита, рисковать фронтом я не собирался.

К слову, у ногайцев история была схожей, что наводило меня на перспективные мысли. Если использовать не грубую силу, а просвещение, экономические преференции и мягкую интеграцию, в будущем мы получим огромное количество верных людей, которые сами, добровольно придут к нашему государству и вере.

Но нагайцы уже дважды получили отлуп, теперь с них спесь снята, а новые элиты собственно элитами и являются пока их поддерживает русский штык.

— Основной костяк винтовальников Южной армии составят Второй Преображенский и Первый Семеновский полки, а также первый батальон Второго Семеновского, — начал я перечислять подразделения, чеканя слова в звенящей тишине Грановитой палаты. — Далее: два тяжелых артиллерийских полка, полковая артиллерия нового образца, один кирасирский полк и шесть драгунских…

Я выдержал паузу, обводя взглядом сенаторов.

— Всего на данный момент под ружьем пятьдесят три тысячи солдат и офицеров. Из них пятнадцать с половиной тысяч — это тяжелая кавалерия, легкая конница и драгуны, — продолжал я.

И эти цифры я называю без учета того, что забираю с собой еще порядка шести сотен различных технических специалистов, а также почти полностью укомплектованную боевую группу Касема — двести пятьдесят отборных пластунов.

— Силища-то какая! — не выдержав, благоговейно выдохнул старый князь Юрий Долгоруков.

И он был абсолютно прав. Если учесть, что старых, буйных стрелецких полков в этом войске не было и в помине, а традиционная поместная конница была представлена лишь двумя полками — зато вышколенными так, что любо-дорого смотреть (надо же было ломать стереотип, что дворянское ополчение совершенно разучилось воевать), — ударный кулак получался воистину устрашающим. Ну и, конечно, мощнейшая артиллерия.

Я понимал одну важную политическую тонкость. Государь, прислушиваясь к шепоткам завистников, уже начал подумывать, что слишком уж много славы концентрируется в моих руках. Проскальзывали намеки, что главнокомандующим на весь южный театр военных действий будет назначен опытный Борис Шереметев.

И меня это совершенно расстраивало. Я, скинув рутину управления огромным воинским механизмом, собирался отправиться на фронт и воевать, а не погрязнуть в штабной бюрократии. Если я не буду управлять всем гигантским, неповоротливым фронтом в целом — так оно, может, и к лучшему. Меньше ответственности за чужие ошибки. А уж своими вышколенными полками и спецназом я распорядиться сумею так, что османам тошно станет. Пусть Шереметев забирает лавры полководца, мне нужна была только победа.

— Так что артиллерии у нас еще прибавиться, ибо на Перекопе ее много, как и в нашем Очакове. Но нужна ли она? Я мыслю, что нет. У нас ладно выстроено нынче армейское пушкарское дело, — продолжал докладывать я.

Артиллерия наша была представлена тремя типами орудий.

Первый — это старые русские пушки, прошедшие небольшую, но крайне существенную модернизацию. Мы их максимально облегчили, безжалостно спилив всевозможные завитушки, гербы и прочие украшательства, которые порой утяжеляли ствол процентов на двадцать. К этим пушкам изготовили новые кованые лафеты по образцам, какие в моем времени использовались в Наполеоновских войнах. Теперь такое орудие вполне бодро могла тянуть упряжка из шести обычных лошадей или четверка добротных тяжеловозов.

Второй тип — мои любимые «единороги». В армии их будет штук шестьдесят, и есть надежда, что до начала кампании с Урала успеет прийти караван еще с двадцатью пятью стволами. Орудия вышли на удивление легкими: на новых лафетах такую пушку играючи утащит даже двойка сильных лошадей.

Ну и третий тип — передвижные картечницы. Это были спаренные стволы, установленные на крепко сбитой телеге. Сначала мы пробовали ставить одну крупную пушку, но опытным путем выяснили, что отдача получается слишком дикой: толстенные доски трещали по швам, телеги сильно откатывались, а сами орудия так и норовили слететь с креплений. А вот две пушки калибром поменьше, установленные рядом, давали плотность залпа даже на десять процентов больше, чем одна крупная, но при этом имели терпимую отдачу.

— Я доволен, князь Стрельчин, работой твоей, — сказал император.

От автора:

Оказавшись в начале 80-х, я создам лучшую версию игровой индустрии

Без лутбоксов, DLC, игр-сервисов и прочего ГМО

https://author.today/reader/538906