Псков.

27 мая 1685 года.

Мощнейшие осадные орудия безостановочно, методично били по некогда русской крепости. Тяжелый гул раскатывался над землей, заставляя вибрировать даже воздух.

Григорий Григорьевич Ромодановский, командующий Северной русской армией, сидел в глубоком тылу под широким полотняным навесом. Походный стол перед ним был накрыт без изысков, но основательно. Генерал с отменным, поистине волчьим аппетитом рвал зубами сочное мясо вареной курицы, с хрустом закусывал пряными маринованными огурцами, с которых стекал терпкий рассол, и не забывал заедать все это краюхой свежего ржаного хлеба.

Командующий лишь неторопливо чередовал свои взгляды. Оторвет изрядный кусок курицы, прожует — и переведет тяжелый взор в сторону затянутой густым пороховым дымом крепости. В эти моменты на его губах играла жесткая усмешка: казалось, он напрямую ассоциировал запертых в Пскове шведов с этим самым куриным мясом, которое прямо сейчас, на медленном огне русских пушек, неумолимо поджаривается до хрустящей корочки.

Но стоило Ромодановскому откусить пряного огурца, как его взгляд опускался на стол, где, придавленная тяжелым кубком, лежала записка. Письмо, присланное ему еще пару месяцев назад боярином Стрельчиным.

При взгляде на далекие силуэты Пскова Григорий Григорьевич хищно ухмылялся, прекрасно понимая, что дни этого города — который лишь по историческому недоразумению на данный момент считается шведским — сочтены.

Но когда его глаза скользили по строкам записки, содержащей настоятельную просьбу не уничтожать полностью Псковский Кром, ссылаясь на то, что это «великое культурно-историческое достояние Отечества», Ромодановский снова ухмылялся, но уже иначе. Снисходительно. В такие моменты он искренне считал написавшего эти строки боярина сущим неразумным дитем, не нюхавшим настоящей крови и пороха.

Хотя, если быть до конца откровенным с самим собой, к Стрельчину командующий относился более чем серьезно. Удивительное дело, но этот пострел везде поспел. Взять хотя бы торговлю: именно благодаря перенятым у Стрельчина технологиям род Ромодановских смог стать первым в Империи по объемам поставок меда и прочих продуктов пчеловодства, обойдя в этом прибыльном деле даже самого молодого боярина. И эти «сладкие» доходы, между прочим, давали весьма солидную прибавку ко всей казне Ромодановских. Подобное было лишь одно из множества деяний княжича, которым Григорий Григорьевич подспудно, порой даже нехотя, но искренне удивлялся и восхищался.

— Бабах!

Особо мощная пушка, настоящая гордость артиллеристов, отлитая всего три года назад на московском Пушкарском приказе, изрыгнула сноп пламени. Земля под ногами ощутимо дрогнула, когда огромная чугунная бомба по высокой дуге ушла прямо на территорию Псковской крепости.

Ромодановский одобрительно хмыкнул, вытер жирные пальцы о сукно, взял оставшуюся часть курицы и жадно, с наслаждением впился зубами прямо в мясистую грудку.

Орудий вокруг осажденного Пскова стянули столько, что в таком невероятном количестве не было даже острой тактической необходимости. Кольцо сжималось. Подойти со стороны широкой реки Великой было сложнее, шведы огрызались огнем, но работа и там кипела вовсю. Прямо на воде инженеры уже спешно сколачивали массивные плавучие платформы, на которые планировалось установить тяжелые корабельные пушки, прибывающие из тыла по три-четыре штуки каждую неделю.

Григорий Григорьевич никуда не спешил. Он смаковал эту осаду. Полноценная, глухая блокада Пскова началась всего неделю назад, но по трезвым расчетам командующего она должна была привести к безоговорочной сдаче города не позднее чем через месяц.

С одной стороны, русская армия каждый день наглядно демонстрировала, что обладает колоссальной, сокрушительной огневой мощью. В древних каменных стенах уже зияли страшные проломы. Разведка регулярно докладывала, что внутри крепости и на тесных улочках самого города множится огромное количество жертв от непрекращающихся обстрелов.

Жалел ли их Ромодановский? Ничуть. Ему было совершенно не жаль этих людей, потому как истинно русских душ там, за стенами, уже почитай что и не осталось. Те немногие, что сидели сейчас в подвалах под градом бомб — это лишь упрямые предатели, отказавшиеся в свое время покинуть город.

Причины у каждого были свои, но суть одна. Если уж эти крохоборы решили до последнего вздоха чахнуть над своим златом и нажитым барахлом под шведским сапогом, то пусть теперь будут готовы к тому, что на их крыши прилетит чугунный гостинец от «единоверцев».

Удавка голода затягивалась безупречно. К Пскову не подпустили ни единого полноценного обоза с провиантом. Более того, Ромодановский отдал жесткий приказ перехватывать всех: въезжающие в город купцы или случайные путники, везущие хоть какую-то снедь, не только принудительно оставляли все излишки еды на русских интендантских складах, но и лишались лошадей. В результате в осажденном Пскове не осталось тяглового скота в должном количестве даже для того, чтобы пустить его под нож и хоть как-то прокормить гарнизон.

Но пушки и голод были не единственным оружием командующего. В ночной мгле работали две особые диверсионные группы, которых сам Григорий Григорьевич метко окрестил «ползунами». Эти невидимые тени методично и безжалостно выбивали среднее звено шведского командования, перерезая глотки офицерам и совершая всевозможные, изматывающие врага диверсии в тылу.

Впрочем, в этой безжалостной войне у Ромодановского все же оставалась одна черта, которую он отказывался переступать. На одно из предложений своих советников Григорий Григорьевич не поддался, категорически запретив закидывать в осажденный город трупы, зараженные оспой, или плодить там какую иную смертельную хворобу. Город он намеревался взять силой оружия, а не подлым мором.

— Ваше высокопревосходительство… — неуверенно начал подошедший офицер.

Столь приятную, размеренную трапезу под привычные, убаюкивающие звуки непрекращающейся канонады нагло прервал личный адъютант Григория Григорьевича.

— Чего тебе? И пообедать спокойно не даете, изуверы! — мгновенно обозлился Ромодановский, замирая с недонесенным до рта куском хлеба.

Была у командующего такая специфическая черта, свойственная, наверное, больше диким зверям, нежели цивилизованным вельможам. Князь люто ненавидел, когда его отвлекали во время трапезы. В такие моменты он напрягался всем телом, словно кто-то чужой бесцеремонно лез за куском парного мяса, адресованным исключительно этому вожаку стаи. Мяса, которое он готов был защищать с яростью цепного пса, способного до крови прокусить руку — пусть не хозяину, но любому другому, даже самому дружественному человеку, посмевшему нарушить его покой.

— Так переговорщики… — состроив максимально виноватое выражение лица и поеживаясь под тяжелым взглядом фельдмаршала, доложил адъютант.

— Что-то быстро, — проворчал командующий Северной русской армией. В его низком голосе скользнула явная толика разочарования. — Я ждал через месяц. Они же еще не всех коней пожрали.

Он с сожалением отложил еду. Разум полководца тут же включился в работу. Ромодановский прекрасно понимал: Псков и до того, как оказаться в глухой осаде, даже в мирное время во многом снабжался продовольствием из других регионов.

Назвать псковские земли тучным аграрным краем ни у кого не повернулся бы язык. А уж теперь… Россия не только не прислала ни единого воза с зерном, но и постаралась до начала осады пустить красного петуха: передовые отряды сожгли и взорвали все доступные шведские зернохранилища в округе. Добавьте к этому неминуемое перенаселение в запертом городе за счет сбежавшихся за крепостные стены крестьян и беженцев. Рижане прибыли в немало числе… Голод там должен был стоять страшный.

Собственно, шведам и раньше не нужно было бы держать Псков до последнего, стягивая на себя русские полки, но в данном стратегическом раскладе это становилось абсолютно бессмысленным. Обменивать город на Ригу никто не хотел. Да и шведский король, посчитав, что заканчивать войну вот так, на пораженческой ноте, просто преступно.

Потому шведам критически важно теперь собрать все силы в кулак и биться с русскими в чистом поле. Ибо, как показала практика, опираться на крепости — это не лучший вариант. Русские не только научились их лихо брать, как те когтистые кошки взбираться на на стены. Осадная артиллерия русских и вовсе неожиданно злая.

Псков был плотно окружен значительно превосходящими силами. Надежды на деблокаду не предвиделось: другие шведские крепости в Прибалтике были так же наглухо обложены, а некоторые уже и пали. Как, например, неприступный Дерпт, ныне вновь ставший русским Юрьевым. Причем взят он был не изнурительной осадой, а в стремительном походе — ночным, лихим и кровавым штурмом тех самых «ползунов». Кровавым для спящих и дезориентированных защитников.

— Барабанщика прислали? И что у них за традиция такая с этими барабанщиками? Как говорить с ним? Разве он решает? — уточнил Ромодановский, вытирая губы льняной салфеткой. И, получив от адъютанта утвердительный кивок, властно потребовал: — Ну так давай его сюда!

Вскоре перед навесом предстал вражеский парламентер в запыленном мундире. Полковой толмач без запинки, быстро и четко переводил слова шведского барабанщика.

Конечно, это нельзя было назвать полноценными переговорами. Это был лишь предварительный зондаж: шведы официально выражали намерение начать диалог о почетной сдаче.

— Всё, будет! Пусть ихний фельдмаршал головной сам приходит переговариваться. Нечего мне с тобой тут лясы точить! — резко отмахнулся от шведского барабанщика русский фельдмаршал, обрывая витиеватые дипломатические формулировки.

У Ромодановского на этот счет имелись предельно четкие предписания, нарушать которые он не собирался. После недавней опалы, когда он, бывший еще недавно верховным русским главнокомандующим, возгордился, посчитав себя фигурой совершенно непотопляемой в бурном море политических игр России, многое изменилось. Жизнь преподала ему суровый урок. Теперь Григорий Григорьевич принимал к беспрекословному исполнению абсолютно все указания, следующие из Москвы.

Между прочим, та скорая опала и быстрое возвращение теперь не казались таким уж глупым поступком императора. Такая встряска привела в мысли русского фельдмаршала, побудила его к действиям.

А в государевых бумагах было сказано ясно: если шведы захотят уйти из города — не чинить им в этом особых препятствий и дать свободный коридор. Но с одним жестким условием: в Пскове должно остаться всё тяжелое вооружение, пушки, припасы и награбленное имущество. Уйдут только в том, что надето на плечи.

Как только барабанщик, получив отказ, как и приглашение к переговорам, он развернулся и скрылся из виду, направляясь обратно к своим позициям, Григорий Григорьевич хищно оскалился.

— Приказываю усилить обстрел! — рыкнул он артиллерийским офицерам. — Пусть извергает из себя все, что может долететь до крепости. Бить по укреплениям у города. По самому городу не бить!

Скоро, не прошло и десяти минут, батареи ожили с новой, ужасающей силой. Практически все орудия, плотным стальным кольцом стоявшие по периметру города, начали работать на пределе человеческих и технических возможностей — на разрыв стволов.

Воздух превратился в сплошной, оглушающий рев. В сторону Пскова летело столько чугунных ядер и разрывных бомб, что небо потемнело. Но главным сюрпризом для шведов стали новые, экспериментальные боеприпасы, которые в войсках метко прозвали «стрельчи» — по имени их создателя. Ну и созвучно же было с тем, что они «стреляют». Это была смертоносная шрапнель, разрывающаяся в воздухе и осыпающая землю свинцовым дождем.

Псков в буквальном смысле просто засыпало пущенным из русских орудий раскаленным металлом. Под этим чудовищным огневым шквалом выжить на стенах было невозможно. Стрельчи разрывались в воздухе, поражая большие площади внутри псковской цитадели. При этом стены оставались нетронутыми. Оглушенные, посеченные шрапнелью защитники города в панике попрятались в укрытия, бросая брустверы.

Именно этого момента тактически и ждал Ромодановский. Он удовлетворенно кивнул и отдал следующий приказ:

— Пущай гранатометчики подойдут вплотную к стенам и закинут на них гранаты. Выкурим их оттуда! Али посечем боле ворога.

Приказ был исполнен молниеносно. Пользуясь тем, что шведские мушкеты на стенах замолчали, прижатые артиллерией, вперед бросились штурмовые группы.

Под надежным прикрытием винтовальников — метких стрелков с нарезными ружьями, снимающих любого, кто осмеливался высунуть голову над зубцами стены — суровые, крепкие гранатометчики подобрались к самому городу. Вооруженные новыми, короткими ручными мортирами, они с глухими хлопками перекинули не меньше двух сотен тяжелых пороховых гранат прямо на стены и внутрь крепостного двора.

Серия мощных, слитных взрывов сотрясла укрепления, разметав шведские заслоны. Поддерживаемые дальними выстрелами снайперов-винтовальников, первоначальные штурмовые роты с яростным криком рванули вперед. Сквозь дым и грохот разрывов они на одних штыках прорвались через один из ключевых участков шведской обороны, выстроенный на ближайших подступах к израненному городу. Капкан захлопнулся.

Скоро Григорий Григорьевич Ромодановский стоял у карты, заложенной камнями на походном столе, и тяжело смотрел в сторону затянутого сизым дымом горизонта. Он прекрасно понимал: отдай он приказ прямо сейчас, и город будет взят. Русская армия, насчитывающая шестьдесят тысяч прекрасно вооруженных и обозленных солдат, подобно стальному катку прошлась бы по измученному гарнизону.

Если бы не эти чертовы, связывающие руки инструкции из Москвы, предписывающие любой ценой сохранить архитектуру Пскова для будущей жизни — хотя артиллерия, увлекшись подавлением огневых точек, порой действовала вопреки этому гуманному приказу — Ромодановский не раздумывая решился бы на масштабный штурм. А еще и требование сохранять личный состав во что бы то ни стало, как санитарными нормами, так и в бою… А хотелось штурма.

Да, это был бы кровавый, страшный бой. Внутри каменного мешка Пскова, несмотря на потери, скопилось не менее девяти тысяч шведских солдат и офицеров. Это в разы меньше, чем у осаждающих, но загнанная в угол крыса кусает смертельно. И пусть армия Ромодановского тотально превосходила врага в огневой мощи и выучке, при штурме узких, перегороженных баррикадами улиц потери русских войск исчислялись бы тысячами.

Скоро, как только случился перерыв на обед и для того, чтобы остыли стволы, шведы запросили переговоры. Теперь парламентеры были куда как представительнее, чем барабанщик.

Картинка сменилась: в просторном, продуваемом свежим ветром шатре командующего стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь чавканьем. После какофонии громких звуков стало даже неловко.

— Вы уйдете из Пскова. Если нет, то говорить не о чем, — спокойным, леденящим душу рассудительным голосом произнес Григорий Григорьевич.

Он сидел, откинувшись на спинку резного кресла, и внимательно наблюдал, как напротив него главнокомандующий шведским войском, фельдмаршал Рутгер фон Ашеберг, жадно, совершенно не скрывая своего многодневного, животного голода, поглощал предложенное угощение. Блестящий европейский аристократ сейчас мало чем отличался от бродяги: мундир испачкан гарью, щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели.

«Что же там творится у вас, если фельдмаршал в голоде?» — подумал Григорий Григорьевич.

— Вы уйдете, — с нажимом повторил Ромодановский, выдержав паузу. — Но как военного преступника вы должны будете оставить мне Горна.

Шведский командующий резко дернулся и поперхнулся непрожеванным куском жирного мяса. Закашлялся, багровея, судорожно схватился за кубок с водой.

— Это невозможно! — прохрипел Ашеберг, вытирая выступившие слезы и с надеждой вглядываясь в непроницаемое лицо русского главнокомандующего. Он отчаянно надеялся, что этот страшный бородатый человек просто блефует.

Подобные ультиматумы никак не вязались с теми «цивилизованными» правилами ведения войны, о которых шведы, как по волшебству, вдруг начинали вспоминать всякий раз, когда с треском проигрывали, и когда им это становилось жизненно необходимо. Выдать своего боевого товарища, равного по званию генерала? Немыслимо.

— Тогда мне невозможно отпускать вас, — отрезал Ромодановский, чуть подавшись вперед. В его глазах не было ни капли сочувствия. — Снарядов в моих арсеналах хватит для того, чтобы методично смешать вас с псковской землей. А то, что за стенами у вас уже свирепствует жесточайший голод, и ваши хваленые солдаты теряют человеческое обличье, доходя до того, что в подворотнях процветает людоедство… об этом мы прекрасно знаем. Моя разведка не даром ест свой хлеб.

— Почему вы приказали отступить вашим передовым войскам сегодня к обеду? — Ашеберг попытался суетливо увести разговор в сторону, цепляясь за наивную надежду, что русский фельдмаршал вдруг, заговорившись о тактике, забудет о своем нелепом и оскорбительном требовании выдать Горна. — Вы же уже прорвали первую линию! Ваши гренадеры были под станами крепости. Вы могли идти на генеральный штурм!

— А зачем? — Ромодановский искренне, раскатисто рассмеялся, но смех этот был тяжелым. — Чтобы класть своих людей на ваши пули? У вас в крепости кишат тысячи раненых, смердит от нечистот и непогребенных убитых. Наши новые снаряды — «стрельчи» — регулярно засыпают ваши позиции свинцовой картечью прямо сверху, выкашивая ряды так, словно вы стоите в чистом поле. Вы сами заперли себя в гробу. Нам нужно только лишь немного подождать, пока вы там не передохнете сами.

Шведский фельдмаршал до скрипа сжал зубы. Спазм свел челюсти. Он понимал всю катастрофическую тяжесть своего положения. Несколько дней назад ему каким-то чудом доставили депешу из Стокгольма. Удивительно, но русские дозоры пропустили курьера — естественно, перед этим вскрыв и досконально изучив послание. Король Карл требовал от своего главнокомандующего сохранить остатки армии любым доступным образом.

Это был прозрачный монарший намек: позволено сдать Псков, если удастся договориться о почетной капитуляции. Чтобы шведский контингент, сохранив лицо, вышел из города при оружии, с развернутыми знаменами, под барабанный бой — что в современной воинской науке семнадцатого века и вовсе не считалось позорной сдачей, а преподносилось так, словно непобежденные герои благородно оставляют рубеж.

Именно об этом и пришел договариваться Ашеберг, проглотив гордость. Он знал, икренне веря донесениям: шведское командование сейчас лихорадочно концентрирует новую линию обороны на Нарве. Именно оттуда, накопив силы, Стокгольм собирался начать массированное контрнаступление. Куда именно ударят — не указывалось, но стратегически вариантов было всего два: либо идти спасать Новгород, либо пытаться деблокировать и выбивать русских из-под Риги.

И для этого грядущего рывка шведской короне отчаянно, до кровавых слез нужно было пополнение. Русские же собрали на театре боевых действий невообразимое количество полков, отлично укомплектованных и сытых. Что же касается Пскова… Ашеберг с горечью признался себе: тактически они, конечно, выиграли, когда смогли занять эту твердыню, но стратегически — проиграли вчистую, загнав лучшую армию в ловушку.

— Значит иначе никак, чтобы Горна не отдать вам? — уточнил фельдмаршал Ашенберг.

— Вы все правильно рассудили, — отвечал Ромодановский, передавая «собойчик» — вареную курицу, яйца, хлеб и огурцы своему врагу.