Москва

22 мая 1685 года.

Ничего удивительного в том, что просвещенная Европа в упор не желала признавать нас Империей, не было. Сколько бы встреч с иноземными посланниками я ни проводил, сколько бы ни распинались другие бояре — все было впустую. Даже на официальных приемах у государя, кланяясь и рассыпаясь в любезностях, эти напудренные индюки именовали его как угодно, но ни один ни разу не выдавил из себя титул «Император».

Пётр Алексеевич от такого дипломатического упрямства впадал в черную, глухую ярость. Бушевал так, что щепки летели. Даже через третьих лиц передал мне негласный приказ: некоторое время на глаза ему не попадаться, дабы не попасть под горячую руку. Знает ведь, отлично знает, с чьей легкой подачи эта история с «Империей» вообще пустила корни при дворе.

Никто там, на Западе, не желал признавать за Россией право не то что стать европейским гегемоном, но даже просто встать вровень с их державами. Пусть региональной, но сверхдержавой. И плевать они хотели на то, что мир клином на Европе не сошелся, что есть еще Азия и другие народы, которых эти снобы в расчет не брали.

А наши территориальные приобретения? Отвоеванные кровью и потом земли? В европейских столицах это высокомерно считали «временным недоразумением». Мол, пока не подписан мирный трактат, пока одна из сторон окончательно не рухнет на колени, говорить о завоеваниях рано.

Ну, пусть себе так считают. Я усмехнулся своим мыслям. Ригу я теперь не отдам никому. Да и Глебов, вцепившийся в нее мертвой хваткой, вряд ли собирается уводить оттуда полки.

Тяжелые мысли о политике растворились в густом, пропитанном запахами оружейного масла и древесной стружки воздухе мастерской.

Я стоял, опершись обеими руками о массивный дубовый стол, и внимательно смотрел на собравшихся. Мой брат Степан и лучшие мастера Оружейной палаты сейчас до хрипоты, отчаянно жестикулируя, обсуждали поставленное мной техническое задание. Чертежи были разложены прямо поверх стружки. Антураж солюден.

Мне требовался многозарядный пистолет. Оружие прорыва. Что-то вроде револьвера, но учитывая, что унитарного патрона у нас пока не предвиделось, задача вырисовывалась дьявольски сложной.

— Нынче, с теми новыми станками, что братец твой, Степан Иванович, здесь поставил, — Афанасий Вяткин вытер перепачканные сажей руки о кожаный фартук и тяжело оперся о столешницу, — сладить ружье… а на его основе так и пистоль, что был некогда сотворен мастером Никитой Давыдовым — дело нехитрое. Дорого выйдет, ох дорого, боярин. Но повторить — повторим.

На другом конце стола, на почетном месте, сидел старик. Патриарх оружейного дела, непревзойденный мастер Григорий Вяткин. Он ничего не сказал, лишь медленно, веско кивнул своей седой головой, подтверждая слова Афанасия.

— Значит, за основу взять то, что Давыдов даровал царю Алексею Михайловичу, можно и нужно, — подытожил я и, не оборачиваясь, махнул рукой. — Алексашка, подай.

Меньшиков шагнул из полумрака к столу. В руках он бережно, как великую святыню, нес длинный сверток. Скинул сукно, и на стол легло оно. Шестизарядное ружье револьверного типа.

Признаться, когда я впервые поднял вопрос о необходимости дать офицерскому составу и командирам кавалерии многозарядное оружие, я был искренне ошарашен ответом. Мне доложили, что изобретать велосипед не нужно — такое ружье уже существует. В единственном, правда, экземпляре. Лежит себе в Оружейной палате, покрывается пылью, и никому до него нет дела. Производство сочли запредельно дорогим, а превзойти ювелирную работу мастера Никиты Давыдова не решался даже сидящий здесь старик Григорий Вяткин.

Я взял оружие в руки. Тяжелое, хищное. Холодная сталь приятно легла в ладони. Я уже успел покрутить его на полигоне и даже отстрелять барабан. Гениальная в своей простоте механика: заряды заранее загонялись в каморы массивного барабана, а затем стрелок вручную проворачивал его, производя один выстрел за другим. Шесть пуль подряд. А ведь можно и не вручную… Пружину только нормальную подобрать, так барабан и сам прокручиваться станет.

По нынешним военным канонам считалось, что в горячке боя среднестатистический солдат линейной пехоты успеет сделать от силы дюжину выстрелов. Повышенный боезапас требовался разве что стрелкам из нарезных штуцеров — те били прицельно, часто и расходовали больше свинца.

Но я смотрел на этот барабан и видел будущее. Если мы дадим офицеру гладкоствольный пистолет, способный перед рукопашной сшибкой выплюнуть не одну, а шесть — или даже восемь! — пуль без перезарядки… Расклад сил на поле боя изменится катастрофически. При такой огневой плотности в упор, одна наша рота сможет в ближнем бою перемолоть вражеский батальон. А при должной выучке — и того больше.

— Вы говорите, дорого? — я поднял ружье Давыдова к свету. Металл тускло блеснул. Я провел пальцем по изящным узорам. — Вот это серебро. Вот этот литой и кованый растительный орнамент, пущенный по всему стволу… Вся эта ювелирная вязь. Она нам на войне не нужна.

Я с глухим стуком опустил оружие обратно на стол и жестко посмотрел на мастеров.

— Уберите все украшательства. Оставьте голую, рабочую сталь. И одно только это удешевит производство в разы. Мне нужно оружие для убийства врага, а не игрушка для парадов.

Я выдержал театральную, тяжелую паузу. Тишина в мастерской нарушалась лишь уютным потрескиванием дров в изразцовой печи. Я обвел внимательным, цепким взглядом сидящих по ту сторону широкого дубового стола оружейников. Семь пар глаз. Семь умов, от гибкости которых сейчас зависело будущее русской армии.

Костяк составляли свои: мой брат, Степан Иванович Стрельчин, чьи глаза горели привычным производственным азартом, Афанасий Григорьевич Вяткин — достойный сын своего отца, и сам старец Григорий, патриарх оружейного дела, взирающий на меня из-под кустистых седых бровей с немым, но уважительным ожиданием.

Еще троих привел с собой Стёпа. Двое из них выделялись сразу — аккуратно подстриженные бородки, иноземный крой суконных камзолов, бегающие, оценивающие взгляды. Голландцы. Мастера экстра-класса, перекупленные нами за сумасшедшие деньги. Суть происходящего им торопливо нашептывал на ухо штатный толмач, хотя и сам Степан, изрядно поднаторевший за время пребывания в Нидерландах, время от времени вставлял резкие, гортанные голландские фразы, поясняя технические тонкости.

— Сложность этого шедевра, — я похлопал ладонью по холодному стволу давыдовского револьверного ружья, — заключалась еще и в том, что сто тридцать лет назад, когда мастер Никита сотворил сие чудо, даже у хваленых голландцев колесцовые и кремневые замки были откровенно худыми. Капризными и хрупкими. Осечка следовала за осечкой.

Я взял со стола современный, покрытый ружейной смазкой замок и поднял его так, чтобы видели все.

— Но взгляните, что мы имеем нынче. В Туле и здесь, в Москве, на новых станках мы куем такие замки и граним такой кремень, что они не стачиваются и не дают осечки даже после сотни выстрелов подряд! А если нужда пришла — замок меняется в сборе одним движением. Любой пехотинец с замерзшими пальцами, стоя по колено в грязи, сможет сделать это за считанные секунды.

Я гнал локомотив оружейного прогресса вперед, подкидывая уголь в топку. Мне жизненно необходимы были револьверы. А в перспективе — и многозарядные винтовки барабанного типа. Пока барабанного, хотя я и понимал, что это тупиковое направление. Но ведь только до появления унитарного патрона и это хлеб.

Сводки, ложившиеся на мой стол в канцелярии, не оставляли времени на раскачку. Наша шпионская сеть, раскинувшая свои невидимые щупальца по всем европейским столицам, разрасталась пугающими темпами. Для врагов пугающими.

Шпионить на русского царя в просвещенной Европе вдруг стало не просто выгодно, но чуть ли не модно. Мы платили исправно, чистым золотом, серебром, без задержек. А главное — гарантировали абсолютное политическое убежище в случае провала. И достойную работу в России.

Благодаря дипломатической бульдожьей хватке Прозоровского мы добились экстерриториальности наших посольств и консульств. Теперь завербованному инженеру или офицеру достаточно было переступить порог русского рекрутского пункта при дипмиссии в Париже или Амстердаме — и всё. Местная тайная полиция могла лишь бессильно скрежетать зубами за забором: оттуда беглеца уже не выдавали.

И донесения этих шпионов кричали об одном: Европа просыпается. Пусть в малых, кустарных количествах — ибо наши станки им пока скопировать не удалось, — но европейские мануфактуры начали штучный выпуск нарезных штуцеров. Наше главное преимущество, конусная пуля с расширяющейся свинцовой юбкой, вгрызающейся в нарезы ствола, стремительно превращалось в секрет Полишинеля. Все при дворах делали вид, что это тайна, но на деле лучшие европейские умы уже бились над ее массовым воспроизводством.

Если мы прямо сейчас остановимся, почивая на лаврах, нас сомнут. Европейская производственная мысль гибка и изворотлива. Сегодня у них нет наших станков, а завтра они изобретут свои. В этой гонке вооружений мы обязаны всегда быть на два шага впереди. И следующим витком я видел именно многозарядное короткоствольное оружие.

Но был и Священный Грааль. То, к чему мы подбирались только сейчас, с огромной осторожностью и трепетом.

Унитарный патрон.

Я перевел взгляд на медные обрезки в углу стола. Сделать саму гильзу — из железа или мягкой меди — мы могли уже сейчас. Металлургия позволяла. На одном из уральских медеплавильных заводов хитроумного Антуфьева, в режиме строжайшей секретности, уже работало экспериментальное производство. Они тянули гильзы. Мало, с браком, но тянули!

Камнем преткновения оставался капсюль.

Как человек военный из другого времени, я досконально, до винтика знал механику процесса: боек бьет в капсюль, искра воспламеняет основной пороховой заряд внутри герметичной гильзы, пуля идет по нарезам. Все гениально и просто. Но что именно должно лежать в этом капсюле? Какое вещество должно детонировать от простого удара металла о металл?

Это стало главной, кровоточащей задачей для наших химиков. К своему огромному стыду, из прошлой жизни я вынес лишь одно обрывочное знание: первые капсюли делались на основе ртути. «Гремучая ртуть» — так, кажется, это называлось. Неживая, химически измененная ртуть. Это всё, что я смог им выдать.

Теперь алхимики и ученые мужи сутками не вылезали из лабораторий, травясь парами и рискуя взлететь на воздух, пытаясь синтезировать этот проклятый элемент. Получится ли у них быстро? Не знаю.

Но у меня была надежда. Практика моего пребывания в этом времени доказала железный закон прогресса: если ученый точно знает, что чудо возможно, если он видит конечную цель и знает, как она должна работать — это уже гигантский шаг к успеху. Большинство гениальных изобретателей прошлого тормозили лишь потому, что брели в темноте, не представляя, что должно получиться на выходе. Я же дал им чертеж будущего.

Сможем ли мы потянуть это финансово и технически? Вполне. Перевооружить всю гигантскую русскую армию на револьверы и ружья под унитарный патрон за пять лет — утопия. Промышленность надорвется.

Но снабдить таким прорывным оружием наши войска специального назначения? Тех самых отчаянных рубак и пластунов, которых на всю империю сейчас не наберется и двух полков?

Я сжал кулак, чувствуя, как внутри закипает адреналин. Да. Снарядить элиту за год-полтора — задача абсолютно выполнимая. И мы это сделаем.

Я аккуратно, словно величайшую драгоценность, отставил в сторону револьверное ружье Давыдова. Глухой стук приклада о столешницу заставил мастеров замолчать. Затем я шагнул к стойке с оружием и резким, уверенным движением выхватил оттуда простую пехотную фузею — гладкоствольную, хищную, пахнущую оружейным маслом и пороховой гарью. Рабочую лошадку нашей армии.

— А теперь смотрите сюда. И поправьте меня, господа мастера, если я брежу, — я положил фузею на стол так, чтобы замочная доска оказалась прямо перед их глазами, и ткнул пальцем в район пороховой полки. — Что, если мы вмонтируем прямо вот здесь небольшую емкость с мелким затравочным порохом? Этакий дозатор. Солдат большим пальцем нажимает рычажок, дозатор отмеряет ровно одну мерку пороха и она сама ссыпается на полку.

Я сымитировал движение пальцем, показывая, как это должно работать в пылу сражения.

— Представьте бойца. Ему больше не нужно доставать натруску, зубами рвать патрон, аккуратно сыпать порох на полку, рискуя просыпать половину трясущимися от страха руками. Он просто щелкает дозатором, а бумажный патрон с пулей и основным зарядом сразу загоняет в ствол и прибивает шомполом. Это даст нам один лишний, но чертовски важный выстрел в минуту! Лучшие наши ветераны сейчас делают четыре выстрела. Будут делать пять.

То новшество, которое я сейчас предлагал, в иной реальности просто не существовало. Я вытащил эту идею из закромов своей памяти о будущем. Да, дозатор сделает замок немного более громоздким. Да, он сместит баланс и добавит граммов триста-четыреста мертвого веса.

Но я знал, что игра стоит свеч. Работа по облегчению пехотной фузеи уже шла полным ходом, и шла блестяще. Благодаря новым станкам и стали мы уже «срезали» с мушкета больше килограмма лишнего веса, не потеряв в прочности. Так что эта маленькая коробочка с хитроумным механизмом сбоку замка не должна была критично сказаться на боевых качествах. Зато огневая мощь полка возрастет на четверть!

— Мудрёно… — Афанасий Вяткин навис над фузеей, его глаза сузились, мысленно уже вычерчивая шестеренки и пружины. — Задумка знатная, такого и впрямь нет ни у кого. Но как сладить механику, чтобы порох из коробочки не сыпался всем скопом? Как отмерить ровно щепоть?

Я едва заметно улыбнулся. Вот за что я искренне полюбил этого человека. С тех пор, как моя Русская торгово-промышленная компания начала наступать на пятки неповоротливой государственной машине, Вяткин преобразился. Он словно спинным мозгом почувствовал: эпоха неспешного ремесленничества ушла, стране нужны инновации. Прямо сейчас. Вчера.

А ведь еще пару лет назад что Оружейная палата, что Пушкарский приказ напоминали сонное, застоявшееся болото. Раз в пятилетку они со скрипом рождали какую-нибудь «новинку», которая в девяноста случаях из ста была банальной калькой с западных образцов. И эта новинка тут же ложилась на бархат в хранилище, превращаясь в музейный экспонат. Там, в пыльных архивах палаты, помимо ружья Давыдова, лежали десятки гениальных, но никому не нужных стволов.

Да что говорить, если сам экзамен на звание мастера — знаменитая «штука» — зачастую сводился к тому, что подмастерье должен был просто с ювелирной точностью скопировать работу старого оружейника! Сделать не хуже оригинала. О том, чтобы сделать по-другому, мысль даже не допускалась.

Но теперь всё изменилось. Я ни на секунду не сомневался, что и револьверы, и эти фузеи с дозаторами у нас будут. И на то имелись две железобетонные причины.

Первая: в этой комнате стояла не просто группа хороших ремесленников. Это была сборная гениев. Лучшие русские оружейники, уже вкусившие прелесть точной машинной обработки на наших новых станках, работали плечом к плечу с выписанными из-за границы голландцами. И это были не отбросы, не спившиеся неудачники, а мастера первой сотни в Европе. Их цепкий, критический, чужой взгляд на то, что мы делали, был бесценен. Симбиоз русского размаха и европейской педантичности должен был сотворить чудо.

Вторая причина была куда прозаичнее, но била точно в цель. Деньги. Безумные, сказочные деньги.

Русская торгово-промышленная компания не бросала серебро на ветер, она покупала прогресс.

— А чтобы вы не ломали головы забесплатно, господа, — я облокотился о стол, переводя взгляд с русских мастеров на голландцев, внимательно слушавших переводчика, — напомню: за точное исполнение этого технического задания, которое я изложил вам устно и передал в чертежах, компания выплатит премию. Одна тысяча полновесных рублей.

Я увидел, как дернулся кадык у толмача, переводящего эту цифру голландцам. Глаза иностранцев расширились. Да и Вяткин-младший сглотнул вязкую слюну. Это уже Степан привык к другим цифрам и заработкам. А вот голодные, относительно конечно, мастера из Оружейной палаты — для них такие цифры огромны.

В целом для начала XVIII века это была астрономическая сумма. Даже если распилить ее на десятерых участников проекта — это целое состояние для каждого. И это не считая их базового жалованья, которое само по себе было вызывающе щедрым — сто двадцать рублей в год!

Но в моем контракте было одно «но», написанное кровью капитализма: сидеть ровно на пятой точке больше не получится. За эти 120 рублей каждый из них был обязан раз в месяц класть мне на стол подробный отчет. Чертеж. Опытный образец. Деталь. Если прогресса нет — нет и серебра. Я покупал их мозги, их время и их души. И судя по блеску в их глазах, они были готовы продаться.

Я оставил оружейников склонившимися над столом — они уже яростно спорили, чертя пальцами по сукну воображаемые схемы. Мой брат Степан, было, рванул следом за мной, на ходу вытирая ветошью перепачканные маслом руки. Я ведь направлялся в отчий дом, на большой семейный обед, и он не хотел пропускать застолье.

Но уже в дверях я тяжело положил руку ему на плечо, останавливая.

— Никто лучше тебя, Стёпа, не знает, какую силу таят в себе эти новые станки, — тихо, но веско сказал я, глядя брату прямо в глаза. — Особенно те, механические, что мы недавно довели до ума. Настало время делиться. Отдай станки мастерам. Пусть изучают, пусть копируют.

Степан нахмурился, в глазах мелькнула ревностная жадность фабриканта, но я не дал ему возразить.

— А взамен за то, что ты выделишь им своих лучших мастеровых для обучения, я даю тебе волю. Ставь второй завод. Где сам сочтешь нужным, и лей там то, что сам решишь. Я выделяю тебе под это дело пятнадцать тысяч рублей серебром.

Глаза брата расширились. Пятнадцать тысяч! Это была сумма, на которую можно было купить небольшое княжество. Жадность к застолью мгновенно испарилась, сменившись лихорадочным производственным блеском. Степан судорожно сглотнул, кивнул мне, и, круто развернувшись, чуть ли не бегом бросился обратно в совещательную комнату. Заводчик в нем победил брата.

Я усмехнулся и, в гордом одиночестве — если не считать безмолвных теней моей личной охраны, следовавшей за мной по пятам неотступно, как смерть, — отправился к семье.

В отчем доме было шумно, тепло и пахло печеным мясом.

Моя сестричка Марфа была на сносях. Глядя на нее, я ловил себя на странном диссонансе: по меркам моего будущего, откуда я пришел, она была еще совсем девчонкой, несовершеннолетней. Но здесь, в этом суровом веке, передо мной сидела мудрая, уверенная в себе женщина. Беременность ничуть не испортила ее, наоборот — придала ее лицу какую-то внутреннюю, мягкую светимость. Бабки-повитухи, шептавшиеся по углам, в один голос твердили, глядя на ее острый животик и сохранившуюся девичью красоту: точно будет мальчик, наследник.

За тяжелым дубовым столом собрался весь цвет наших новых союзов. Присутствовал муж Марфы, присутствовали родственники жены Степана — виднейшие купцы Гнедины, ставшие теперь, не без моей протекции, главными конкурентами могущественных Фатьяновых. На таких обедах не просто ели — здесь вершилась политика и делались состояния.

Я дождался, пока слуги разольют вино, и повернулся к тестю моего брата.

— Иван Кириллович, — мой голос легко прорезал гул застольных бесед. — Отчего же твоих приказчиков и кораблей всё ещё нет в Риге?

Старший Гнедин тяжело вздохнул и отложил резную ложку.

— Так опасно же, Егор Иванович… — глухо ответил он.

Я внимательно посмотрел на него. Главе этого резко взлетевшего купеческого рода не было еще и сорока пяти, на его лице почти не было морщин, но волосы и окладистая борода были белыми, как первый снег. Эта ранняя седина казалась жутковато неуместной, она приковывала взгляд и кричала о пережитом.

— Опасно? — я чуть прищурился. — Чего ты боишься? Что с Ригой произойдет то, что больше ста лет назад случилось с Нарвой?

Я прекрасно знал ответ. Русское купечество обладало долгой, кровоточащей памятью. Они помнили ту давнюю резню, когда шведы, ворвавшись в русский тогда город, вырезали наших купцов подчистую. Не щадили ни жен, ни детей — убивали всех, кто торговал под русским флагом и выступал за наше влияние на Балтике.

Гнедин побледнел и отвел взгляд, его пальцы нервно сжали край скатерти.

— Я костьми лягу на рижских валах, Иван Кириллович, — мой голос зазвенел сталью, заставив соседей по столу замолчать, — но Ригу я не отдам. И государь Петр Алексеевич — того же мнения. Усвойте это. Мы будем бить шведа. И тот купец, чей обоз будет идти по пятам непобедимой русской армии, тот и сорвет самый большой куш. Я бы очень хотел, чтобы этот куш достался моему родичу, а не чужакам.

— А как же Фатьяновы? — с внезапной, затаенной обидой, граничащей с угрозой, вскинулся Гнедин. — Не моего сына ты поставил начальствовать над новосозданной торговой компанией…

Я рассмеялся — коротко, хищно.

— Таких компаний, Иван Кириллович, должно стать много! Целый лес! Вот и создавай свою. Заводи приказчиков в Ригу. Вон, — я указал кубком на сидящего напротив Петра Ивановича Алексина, главу дворянского рода и свекра Марфы. — Пётр Иванович своими связями поможет. А комендант Риги, генерал Глебов, уж точно не откажет моей просьбе и даст твоим людям лучшие склады.

Я подался вперед, понизив голос до доверительного полушепота, который, впрочем, слышали все:

— Выкупи в Риге трофейный шведский корабль. У державы нашей купи. И начни торг напрямую с голландцами.

— Где же это видано! — Гнедин в отчаянии развел руками, словно я предлагал ему прыгнуть в костер. — По морю ходить, где шведский флот полновластным хозяином рыскает! Потопят ведь, ироды!

— Это лишь до поры, — жестко отрезал я. — Выбьем мы шведа и с моря. Но пока длится нынешнее перемирие — а я чую, шведы скоро сами же его и нарушат, — у тебя есть окно возможностей. И даже когда пушки снова заговорят, торговать будет можно.

Я сделал глоток вина и бросил на стол свой главный козырь:

— В Риге скоро будет Крюйс. Адмирал Корнелиус Крюйс. Пойдешь к нему, назовешь мое имя. Он даст твоим купцам военное сопровождение, конвой, который шведские галеоны и близко не подпустит. А как приведешь товар невредимым в Копенгаген али в Амстердам — озолотишься так, что старые убытки смешными покажутся.

Я поднял кубок, салютуя бледному, но уже явно загоревшемуся этой безумной идеей Гнедину.

— Решайся, купец. Только смелым покоряются моря!

От автора:

Друзья, вышла новая книга. Решил продолжить тему Петра, но уже от первого лица.

Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая требует работы над ошибками. Я — Петр Великий, я смогу.

https://author.today/reader/574237