Стокгольм.

27 февраля 1686 года.

Воздух в королевском кабинете был тяжелым, пропитанным запахом дорогого воска и резким, металлическим привкусом чужого страха. Да, он боялся. Тот, кто отворачивался и не смотрел на меня, как-будто бы и нет моей тени в кабинете шведского короля, боялся, что потерял свое королевство. Свою империю. А вед Швеция сейчас считай, что империя. Была…

— Ваше Величество, не соблаговолите ли пройти со мной? — спросил я. Мой голос прозвучал спокойно, вежливо, но эта вежливость в звенящей тишине захваченного дворца резала хуже бритвы.

Карл XI сидел в своем массивном кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Сейчас он выглядел так, что его впору было сразу класть в гроб: кожа приобрела землисто-серый оттенок, глаза запали, а дыхание было столь поверхностным, что кружевной воротник на его груди едва подрагивал. Он даже не пошевелился. Он опять прятал взгляд.

Как дети в будущем играли: закрыл ладошками себе глаза, сказал: «я в домике» и все… словно бы исчез, отключил себя от внешнего мира, с его проблемами. Но нет… Такое возможно только в беззаботном детстве. А мы играем во взрослые игры, в очень взрослые.

— Ну, это же будет не совсем правильно — и крайне некрасиво, — если нам придется применить грубую физическую силу, ваше величество, — добавил я, растянув губы в приторной, хищной улыбке, глядя на шведского короля сверху вниз.

Монарх медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, поднял голову.

— Чего вы хотите? — спросил он. Голос прозвучал замогильно, сухо, как скрип сдвигаемой надгробной плиты.

— Всего лишь сущую мелочь. Подписания мирного договора, — я сделал шаг ближе к столу. — Взамен я великодушно оставлю часть Швеции вам. Но, как вы сами понимаете, глядя на штыки за окном, на многое не рассчитывайте. Если только вы не решитесь на полномасштабный союз с Российской империей… который сегодня утром стал стоить очень, очень дорого.

В тусклых глазах Карла на мгновение вспыхнула искра бессильной ярости.

— Мои войска вернутся в Стокгольм, и тогда…

— И тогда, Ваше Величество, они найдут ваш блистательный Стокгольм в дымящихся руинах, разоренные молельные дома, дома аристократии… Все в руинах. И ведь для этого еще должны прийти ваши войска. Им сейчас есть чем заняться. Их уничтожают, — жестко оборвал я его, сбросив маску учтивости. — А так у вас пока есть возможность откупиться. Разумеется, вам придется навсегда лишиться финских земель, некоторых ваших самых прибыльных рудников и, пожалуй, тех великолепных линейных кораблей, которые сейчас намертво вмерзли в лед в гавани. Я даю вам ровно полчаса на размышления. Время пошло.

Не дожидаясь ответа, я резко развернулся и вышел прочь из небольшой, душной комнаты в роскошные коридоры королевского дворца. Здесь царил контролируемый хаос: запах пороха мешался с ароматами парфюма, а вдоль стен, под прицелом моих бойцов, жалась прямо на мраморном полу рыдающая элита — главный цвет шведского великосветского аристократства.

Кровь пролилась. Были те, кто со шпагой наголо рванули в безумную атаку. Сомнений не было. Они убиты. Причем казаками. И когда в присутствии других придворных этих смельчаков, их трупы, стали раздевать и обыскивать. Вот где позор и страх. Никто не хотел к себе такого обращения после смерти. Как будто там уже важно… после смерти.

Я безошибочно выцепил взглядом своего заместителя.

— Глеб! — рявкнул я.

Тот вытянулся по струне. Командует операцией он. У меня скорее миссия дипломатическая. Но, как оказалось, сложно отдать командование пока еще стажеру. Пусть и такому, который, хотя сам и не догадывается, мог бы за пояс любого европейского полководца засунуть.

— Слушай задачу. Бросай всё, бери людей и немедленно отправляйся к Вестеросу. Лично проверь, как оборудуются оборонительные позиции. Передай генералу Евгению Савойскому, чтобы окапывался так, как он только может и не жалел пороху. Все идет по плану и не долго ему оборону держать — я шагнул к нему вплотную, понизив голос до зловещего шепота.

— Можно отрядить до шести сотен человек в помощь Савойскому, — сказал Глеб.

— Действуй, но если из-за твоей халатности сюда прорвется хотя бы один шальной эскадрон шведских кирасир, я собственными руками отрежу тебе то, чем ты только что пользовался в углу с той перепуганной придворной фрейлиной. Усвоил?

— А Савойскому?

— А ему…

— Он…

Я не чуть было не сказал, что не стоит наказывать будущего родственника русского императора. Да, есть предварительная договоренность, что Наталья Алексеевна, сестра Петра Алексеевича, замуж выйдет за этого молодца. Подрастет еще пару годков и выйдет. А за это время Савойский должен доказать свою исключительную полезность России. Вот… доказывает. Перешел со своей полудивизией Ботнический залив почти что рядом с нами и теперь севернее взял оборону, отрезая Стокгольм.

— Чего стоишь, уши греешь? Быстро выполнять! Иначе, вот ей Богу…

Угроза подействовала мгновенно и отрезвляюще. Глеб побледнел и едва инстинктивно не схватился за свое причинное место. Собранность вернулась к нему в секунду. Коротко козырнув, он развернулся на каблуках и начал раздавать отрывистые команды. Спустя минуту его бойцы уже летели на всех парах по парадным лестницам к тому месту, куда с минуты на минуту должны были выйти бойцы второй ударной группы.

Я смотрел им вслед, чувствуя, как по венам гуляет адреналин. То, что мы делали сейчас… это войдет в историю. Впрочем, многое из того, что я уже успел сделать в этом времени, — это история, которая будет рассказываться далеким потомкам, словно красивая, невозможная сказка о сошествии богов войны.

Никто в этой эпохе не знал и помыслить не мог, что подобное вообще можно провернуть. По понятным причинам здесь еще не случился тот знаменитый исторический рейд начала XIX века, когда русские войска по скованному льдом Ботническому заливу прошли практически в самое сердце шведского королевства, приставив нож к горлу столицы и вынудив врага почти капитулировать.

А мы сделали это прямо сейчас. Сделали то же самое, но по своим правилам, еще более авантюрными и опасными, но точно ошеломляющими врага и ставя жирную точку в Ледяной войной. Да, мы шли без тяжелых осадных пушек, без неповоротливой кавалерии, налегке. Хотя мороз ударил такой, что метровый лед залива вполне позволял нам перетащить на тот берег как минимум легкие полевые орудия.

Но зачем нам старые пушки? Всю артиллерию мы заменили усовершенствованными станковыми и ручными гранатометами, которые били жуткой, выкашивающей ряды шрапнелью. А то, что наш четырехтысячный ударный отряд был полностью вооружен современными нарезными винтовками… Это был приговор.

Элита отряда, наши снайперы, и вовсе несли новые образцы винтовок под унитарный патрон, оснащенные оптикой. Таких было только четыре сотни бойцов, но… они стоили целой дивизии. Плюс ко всему — шесть сотен штурмовиков, идущих в авангарде, имели при себе скорострельные револьверы для зачистки траншей и помещений. Чем и пользовались, быстро, почти молниеносно, ликвидировав все очаги сопротивления с столице королевства.

Шансов у шведов, встретивших нас на берегу, не было никаких. Их расстреливали еще до того, как они успевали понять, откуда идет смерть. Да и было их… Никто и не предполагал, потому и разведка по льду не велась. А зима нынче выдалась суровая.

Вся эта дерзкая операция стала возможной потому, что разведка сработала просто безупречно. Наши засланные агенты, рискуя головами, вовремя передали критически важную информацию: из Стокгольма выдвинулся огромный, сильный отряд. Шведские генералы решили обогнуть Скандинавский полуостров и бросить все резервы к Финляндии, где сейчас разгорались основные, самые кровопролитные бои с регулярной русской армией. Они оставили столицу голой, клюнув на нашу наживку.

А там, на востоке, Григорий Григорьевич Ромодановский устроил им настоящий ад. Он пошел в яростное наступление. Оставив лишь крепкий, надежный заслон у стен Нарвы, его полки стремительным броском вышли к Выборгу. И теперь, несмотря на то что зима выдалась аномально холодной, ледяной, со снежными буранами, Ромодановский продолжал быстро, как стальной клин, продвигаться вглубь финских территорий, перемалывая шведские гарнизоны и оттягивая на себя все внимание Стокгольма. При этом крепости не брал, оставляя заслоны.

Капкан, который мы готовили месяцами, наконец-то захлопнулся с оглушительным лязгом. И ключи от него теперь были в моем кармане.

Если бы мы запланировали подобное масштабное наступление на весну, или, не дай бог, на сырое, слякотное финское лето, то о стремительном блицкриге можно было бы забыть. Природа сыграла бы за шведов. Летом этот суровый край превращался в непроходимую ловушку: бесчисленные топи, топкие болота, сотни безымянных озер и капризных речушек, форсирование которых по пояс в ледяной воде сожрало бы колоссально много времени. Это дало бы шведам драгоценную фору, позволило бы им перегруппироваться и выстраивать одну за другой эшелонированные линии обороны на каждом пригорке.

Но сейчас стоял лютый минус. Зима сковала болота бетонной твердостью, превратила реки в ровные, ледяные тракты. И русская армия, обеспеченная невиданным для этого времени новшеством — мобильными полевыми кухнями, выдающими горячую кашу и кипяток на марше, — неудержимо катилась вперед по замерзшей земле.

При этом шведы, объективно, могли бы оказать нам жесточайшее сопротивление. В той же Нарве, превращенной в неприступную твердыню, скопилось немало их отборных войск. Но подобный ход нашего командования — абсолютно нелинейный, дерзкий, неожиданный и во многом граничащий с безумной авантюрой — полностью сбил с толку весь шведский Генеральный штаб. Они ждали классической осады, правильной войны по европейским учебникам, а получили удар кувалдой из слепой зоны.

Осадная линия, которую мы возвели вокруг Нарвы, в одночасье стала глухой оборонительной стеной, обращенной внутрь. Она не позволила шведам, понявшим свою ошибку, вырваться из смертельного кольца. В отчаянных попытках прорвать блокаду они положили под Нарвой просто прорву своих солдат и офицеров — изголодавшихся, отчаявшихся, бросающихся на наши пулеметы с примкнутыми штыками.

Правда, и мы в той мясорубке потеряли немало хороших парней. На одном из участков, где шведы все-таки смяли первую линию траншей, пришлось пускать в ход наш последний козырь — небольшое, отведенное чуть в сторону подкрепление из штурмовиков. Свежие резервы яростно врубились в порядки прорвавшихся шведов. Они отбрасывали врага обратно в котел даже не столько числом и огневым умением, сколько шокирующей неожиданностью удара и нарастающей паникой, охватившей деморализованных защитников Нарвы.

Я медленно шел по гулким коридорам захваченного королевского дворца Стокгольма и ловил себя на мысли, что инстинктивно, как замерзший бродяга, стараюсь держаться поближе к массивным изразцовым печам и теплым печным трубам, вмазанным в стены.

Меня бил озноб, который гнездился где-то в костях. Даже роскошная соболиная шуба, накинутая поверх мундира, глубокая меховая шапка и толстые, подбитые войлоком унты не спасали до конца от воспоминаний о том пронизывающем, убивающем холоде. От тех ужасных, режущих кожу ледяных ветров, которыми нещадно обдувало наши лица, когда мы, стиснув зубы, переходили Ботнический залив по открытому льду в белую слепоту.

Но оно того стоило. Каждое обморожение того стоило.

И всё же, сейчас мое сердце сжимала тревога — самое страшное, что наши основные потери были санитарными. Так много людей вне боя я еще никогда не терял. Почти двадцать пять процентов личного состава ударной группировки сейчас лежали в лазаретах или погибли. У кого-то были страшные, черные обморожения щек и пальцев, у кого-то — тяжелые переломы и ушибы. Лед залива а потом и Балтийского моря, был коварен: даже в специальных унтах и валенках, к которым наши умельцы намертво приделали железные подошвы с острыми шипами, бойцы срывались, падали под тяжестью амуниции, ломали руки и ноги на ледяных торосах.

— Ваше Высокопревосходительство! Разрешите доложить!

Резкий, звонкий голос вырвал меня из тяжелых раздумий. Я как раз остановился в картинной галерее, мрачно рассматривая огромное, во всю стену, батальное полотно. На нем был изображен великий и победоносный шведский король Густав Адольф, который когда-то железной рукой крушил Речь Посполитую и, по сути, на своих плечах вытянул и выиграл кровавую Тридцатилетнюю войну.

Ко мне, чеканя шаг по паркету, подошел Андрей Артамонович Матвеев. Его юное лицо, несмотря на копоть и усталость, светилось азартом.

— Андрей, можно без этого официоза, — я устало потер переносицу, не отрывая взгляда от картины. — Устал я, если уж честно. Как собака устал. Давай без этой уставной казенщины. Мы всё-таки свои. Что у тебя стряслось?

Матвеев-младший чуть расслабил плечи, но докладывать продолжил по форме:

— Риксдаг взят под полный контроль, командир. Здание оцеплено. Все головные депутаты, списки которых были у нас по данным разведки, выловлены по квартирам и привезены в зал заседаний. Сейчас они там сидят под охраной. Проблема в другом: они, как один, уперлись. Категорически не хотят подписывать акт о капитуляции. Требуют короля, грозят международным правом. А нынче так и молчат.

Я посмотрел на парня. Сколько же ему пришлось потратить сил, упрямства и нервов, чтобы упросить своего влиятельного отца, Артамона Сергеевича, а потом еще и самого Императора, чтобы его отпустили в эту авантюру. Да еще и выпросили место при мне, в самом пекле.

— Не хотят подписывать? — я криво, невесело усмехнулся. — Сообщи им, Андрюша, старую дипломатическую истину: молчание — это знак согласия. Если им нечего сказать по существу, если они просто мычат от страха, то значит, они принимают акт о полной капитуляции шведского королевства в этой Ледяной войне. Так и запишем в историю. Передай им, что если через десять минут подписей не будет, мы начнем расстреливать по одному депутату в минуту. Прямо во дворе риксдага.

— Начнем? — с изумлением спросил Андрей.

Я усмехнулся.

— Будем выводить по одному, делать выстрел, и прятать депутата. Остальные быстрее согласятся и подпишут. А потом пусть сказки рассказывают… они не станут упоминать, что боялись и под страхом подписывали. Это еще больший урон чести. А так…

— Закроются мыслью, что спасают остатки королевства, — подхватил мою мысль сын канцлера Российской империи Артамона Матвеева.

Я сказал это будничным тоном, словно отмахнулся от назойливой мухи, и повернулся обратно к портрету Густава Адольфа.

В голове невольно всплыли воспоминания о Петербурге. Удивительно всё-таки сложилась судьба. Кто бы мог подумать, как яростно за меня заступятся мастодонты русской политики: Ромодановские, Прозоровские, Долгоруковы и, прежде всего, могущественные Матвеевы.

Они встали за меня стеной именно тогда, когда государь Петр Алексеевич изволил на публику, с театральным размахом, демонстрировать свое царственное негодование моими «самовольными» поступками и дерзкими действиями.

Никто из них не знал правды. Никто не знал, что весь этот спектакль с царским гневом был разыгран для отвода глаз. Ведь именно там, в сырых, темных казематах тайной канцелярии, без свидетелей, мы с Петром Алексеевичем ударили по рукам. Мы всё спланировали.

Слухи, что это я убил Строгоновых расползлись по всей Москве. И были те, кто ждал реакции молодого волка, наблюдал за решительностью царя. Дал бы Петр слабину, так нашлись бы потом представители старых элит, которые начали интриги. Показал бы жесткость, может и не стали бы глупостями заниматься, а начали помогать строить новую Россию.

Прилюдная порка должна была состояться. И чтобы иные бояре не пробовали творить такие бесчинства, как я.

Так что честно дал распоряжение своим людям выгребать со всех уголков империи, из всех тайных сундуков баснословные деньги, чтобы выплатить огромный выкуп за свою свободу.

Но эти деньги были не просто выкупом. Это была инвестиция. Одновременно я выторговал себе немыслимое — должность министра промышленности. Тот самый пост, который ранее занимал могущественный, но безнадежно устаревший Строганов. Строганов, которого я, по сути, собственноручно и убрал с доски, расчистив путь для новой империи. И эта война во льдах была лишь первым экзаменом в моей новой должности.

Остальные ведь не знали об этой нашей тайной, заключенной во мраке сырых петербургских казематов двусторонней договоренности с Императором. Именно поэтому для меня стало настоящим, искренним потрясением то, с каким яростным рвением старая аристократия бросилась меня защищать от показного царского гнева. Удивительно, насколько высший свет, как оказалось, ценил меня.

Или… — я позволил себе циничную мысленную усмешку, — или они просто почуяли, как опытные гончие, что я вот-вот вновь обрету колоссальное влияние на Российскую империю. Они прекрасно понимали: если в этот критический момент они выступят со мной единым фронтом, то, вернувшись на вершину власти, я буду с ними в нерушимом союзе и щедро отплачу за поддержку всем, чем только смогу. Политика не терпит сентиментальности, она строится на холодном расчете.

Да, цена моей нынешней свободы и этой грандиозной военной авантюры была поистине астрономической. Я разом лишился шести миллионов рублей — суммы, на которую в просвещенной Европе можно было купить небольшое суверенное государство вместе с его армией. Мне пришлось выпотрошить все свои тайные фонды, опустошить сундуки и даже взять колоссальный, беспрецедентный долг у собственной же Русской торговой компании. Позже, чтобы свести баланс, я продал часть своих привилегированных акций государству, что, по сути, окончательно покрыло все те безумные расходы, которые я клятвенно обещал возместить государю Петру Алексеевичу.

Но я не жалел ни о единой потраченной копейке. Ни я, ни мои дети с голоду не умрем — это уж точно. Заложенный мной фундамент слишком прочен. А то, что мой личный карман слегка оскудел, сыграло лишь на пользу: это сделало меня злее. По-хорошему, по-хищному злее. Во мне проснулся первобытный голод до новых свершений, маниакальная жажда зарабатывать новые миллионы — и для себя, и для стремительно растущей Империи.