Стокгольм.

27 февраля 1686 года.

— Ваше Высокопревосходительство, господин фельдмаршал! — раздался за спиной до боли знакомый, раскатистый голос, прервавший мои размышления.

Ко мне, звеня шпорами по наборному паркету, широким шагом приближался Александр Данилович Меншиков. Его лицо, раскрасневшееся от мороза, светилось азартом.

— Ты нарочито ко мне так официально обращаешься, Алексашка? — я искренне, тепло улыбнулся, всей душой радуясь появлению своего бессменного денщика и верного соратника. — Самому, видать, до смерти приятно служить целому фельдмаршалу?

Меншиков хитро прищурился, его губы растянулись в широкой, довольной улыбке.

— Вы же меня, как облупленного, знаете, командир! Но я по делу. Прибыл доложить: шерстим город. Собрали весь лучший ремесленный люд Стокгольма! Выгребаем подчистую. Уже сгоняем их на площадь и вовсю готовим утепленные сани для немедленной отправки в Россию! — торжественно, с горящими глазами отрапортовал он.

Да, это была наша главная, стратегическая добыча. Мы обворовывали столицу Швеции не на банальное золото, хотя и его забирали — мы выкачивали из нее самое ценное: умы и руки. Все эти высококлассные инженеры, литейщики, оружейники и механики стройными рядами отправятся прямиком на заснеженный Урал. Они станут первыми — хотя нет, учитывая мои прошлые операции, уже далеко не первыми — профессиональными европейскими мастеровыми на наших новых заводах. Как раз к месту: мы сейчас закладываем там огромный, юбилейный, десятый промышленный гигант. И для него нужны лучшие кадры.

— Береги людей, Саша, ни один помереть в дороге не должен, — сказал я Меншикову. — Твое первое важное дело. Не подведи.

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — отчеканил Александр Данилович.

А когда отведенные мною тридцать минут истекли секунда в секунду, я распахнул дубовые двери и вернулся в королевский кабинет. — Что скажете, Ваше Величество? Время вышло, — ледяным тоном спросил я шведского короля.

Карл XI с трудом поднялся из-за стола, напуская на себя остатки былого монаршего величия. — Я принял решение. Я отрекаюсь от трона в пользу своего сына, — глухо, но упрямо заявил он, надеясь этим жалким юридическим маневром спасти страну от унизительной капитуляции.

— В таком случае, шведское королевство перестанет существовать прямо в эту минуту, — я шагнул к нему, чеканя слова, словно вбивая гвозди в крышку гроба его династии. — Стокгольм станет рядовым русским городом. Весь богатый Север навсегда отойдет под нашу корону, как и Финляндия. А с вашими территориями в Померании мы еще подумаем, кому их выгоднее отдать на растерзание.

Я говорил это ровным, смертельно спокойным голосом, без малейшего надрыва. Словно бы не древнее европейское государство сейчас кроил на куски, не ту могучую Империю, которую мы сокрушили всего лишь одним сложным, немыслимым по дерзости, но безупречно исполненным маневром во льдах. Впрочем, в иной исторической реальности что-то подобное провернули сами шведы, когда молниеносным ударом выключили из Северной войны Данию. Но сейчас сценарий был переписан. И нож к горлу приставили им.

Король побледнел еще сильнее, его руки задрожали.

— Я… я отвечу вам окончательно не раньше, чем через два дня, — попытался он выторговать хоть каплю времени на надежду.

— Нет, сейчас! — мой голос хлестнул, как выстрел, заполнив комнату тяжелой, непререкаемой силой. — Подпишете сейчас — и тогда у вас еще останется хоть какое-то государство! Более того, слушайте внимательно: если сегодня будет заключен союз с Россией, мы гарантируем, что не позволим датчанам забрать у вас Померанию. Выбор прост: жизнь под защитой моих штыков или полное уничтожение. Дания уже собирается хоть какими силами высадиться на юго-западе от Стокгольма. Мы можем не дать им этого сделать.

Лицо Карла исказила судорога бессильной ярости и унижения.

— Будьте вы прокляты! Несите свои бумаги! — сорвавшись на хриплый крик, выплюнул король. Он демонстративно, с горделивой, но уже сломленной осанкой, отвернулся от меня к заледеневшему окну.

Я лишь мысленно пожал плечами. Пусть проклинает. Его попранная гордость волновала меня постольку-поскольку. В большой политике важен только результат, и я его добился.

Вечером в гулком, тускло освещенном зале были подписаны все до единого исторические документы. Свои росписи и тяжелые сургучные печати поставили все: от разбитого короля до бледного, дрожащего председателя — маршала шведского риксдага.

Чернила еще не успели высохнуть, а я уже созвал экстренный военный совет своей ударной группы.

— Господа офицеры, — я окинул взглядом закопченные, изможденные, но счастливые лица командиров. — Я спешно направляюсь в Ниеншанц, где в данный момент должен пребывать государь. Я везу ему на блюде победу. Рассчитываю на вас: столицу Швеции вы не отдадите никому. Вгрызайтесь в землю. Как обстоят дела на периметре? Какие сведения от Глеба? От Савойского?

Из-за стола тяжело поднялся атаман всего казачества Акулов, поправляя сбитую портупею. В его глазах горел мрачный огонь. Еще бы… фрейлину какую-то зажимал, потом на кухне столовался, опять фрейлину нашел при дворе короля. Резвился, как хотел. Ну и ладно. Варвары мы или нет? Да и не видел я, что так уж без желания были эти встречи. Стонали… Впрочем, не об этом.

— Шведы пробовали прорваться, Ваше Высокопревосходительство. Сунулись было сдуру на наши позиции, — басом доложил Всеказачий Великий атаман. — Но были большей частью перемолоты и уничтожены нашими стрелками. Те, кто уцелел, рассеяны по лесам. Савойский периметр держит железно. Стокгольм в наших руках крепко.

Да, этот небывалый титул — Всеказачий атаман — стал моим личным изобретением. Стальным обручем, который навсегда стянул буйную степную вольницу. Теперь над всеми разрозненными казачьими войсками — будь то упрямые яицкие, гордые донские или остатки запорожских — стояла единая, жесткая вертикаль власти. И Акулов был идеальным цепным псом для этой должности.

С тех пор, как пал непробиваемый Стамбул, над которым мы водрузили крест, вся многовековая конфигурация османской угрозы на южном фланге России посыпалась, как гнилой карточный домик.

Турки потерпели настолько сокрушительное, разгромное поражение, что это выбило табуретку из-под ног у тех самых запорожских казаков, что привыкли играть на два фронта. Оставшись без поддержки Блистательной Порты, они толпой потянулись на поклон к русскому престолу. Но прощены не были

Предательство в новой Империи стоило дорого. И теперь тысячи строптивых запорожцев, закованные в кандалы государственного долга, под конвоем пробивали себе путь сквозь тайгу — осваивать далекий Амур на восточных рубежах. Они отправились туда совсем недавно, еще не успели обжиться в диком краю, но фундамент для русской экспансии на Дальний Восток уже был заложен их потом и кровью.

Двери зала с шумом распахнулись, впуская клубы морозного пара.

— Ваше Высокопревосходительство! Конная дивизия генерала Румянцева на подходе! — звонко, с юношеским задором доложил вошедший ротмистр Данилович Меншиков, смахивая снег с новеньких погонов, что я ввел. — И я готовый отправляться. Обозы собраны.

Я едва заметно улыбнулся, глядя на него. Для этого невероятно одаренного сорванца, развитого не по годам и жадно впитывающего каждую каплю той науки из будущего, что я ему давал, я лично выбил этот офицерский чин. Меншиков был неограненным алмазом.

Я планировал потратить еще полгода на его жесткую шлифовку: все же вытравить из него природное воровство, обучить высшей математике, логистике и штабной стратегии — всему тому, чего исторический Алексашка так и не освоил. Но этот удачно осваивает уже какой год. И вот только тогда, выковав из него безупречный государственный механизм, я официально представлю его Императору.

Я перевел взгляд на склонившихся над картой командиров и повысил голос:

— Если Румянцев со своей тяжелой конницей на подходе, то дело сделано, господа. Волноваться нам больше не о чем, хотя ухо, разумеется, держите востро. Никакой расслабленности до полной зачистки периметра. А я, пожалуй, с легким сердцем могу отправляться в ставку государя. Стокгольм мы удержали, — посмотрел на Данилыча. — Не обессудь, Саша, но я с тобой. Вникать в твое командование обозом не буду.

План с Румянцевым был моей страховкой, разыгранной как по нотам. Его дивизия переходила Ботнический залив не по нашему маршруту — не по опасной, тонкой кромке льда на юге. Он повел своих людей значительно севернее, где ледник встал намертво, промерзнув до самого дна. Еще севернее, чем полудивизия Савойского. И мы разрезали таким образом шведа, дезориентировали врага полностью.

Румянцев шел с тяжелыми обозами, с тысячами боевых коней и неповоротливой полевой артиллерией. Рисковать таким ресурсом, потому и по более толстому льду, проваливаться под который, было бы преступно. Зато теперь этот маневр давал потрясающий тактический эффект: пушки Румянцева неотвратимо выходили в самый тыл той немногочисленной шведской группировке, которая еще могла вынашивать самоубийственные планы по деблокаде Стокгольма. Мы захлопнули котел с трех сторон.

Отдав последние распоряжения, я вышел на морозный воздух, готовясь к долгой дороге. Впереди меня ждал Ниеншанц. Ждал Петр.

Но в ставку я ехал не только с победой. В моей голове зрел разговор, который мог навсегда изменить географию Империи. Я знал, что государь, как и в той, иной реальности, одержим фанатичной идеей прорубить окно в Европу именно здесь, на невских берегах. Он спит и видит, как возводит новую столицу на костях рабочих, прямо посреди гиблых ингерманландских болот.

Для меня же эта идея была неприемлема. Строить мегаполис в таком месте — значит обречь будущие поколения на бесконечную борьбу с природой. Если уж Петру так нужен город на Неве, его необходимо сместить. Отодвинуть вглубь материка, на возвышенности, чтобы раз и навсегда исключить те катастрофические, смертоносные наводнения, которые будут терзать Петербург в будущем. Это будет к лучшему. Рациональнее. Дешевле. Безопаснее.

Но если государь упрется? Если ему до зубовного скрежета нужна блистательная морская столица прямо на Балтике, с глубоководными портами и парадными набережными?

Что ж, я ничего не имею против самой концепции. Но, на мой холодный стратегический взгляд, для этой цели идеально, просто безупречно подходит уже взятая нами Рига.

Вот где нужно строить империю! Инфраструктура там уже роскошная, каменная, веками развивавшаяся. Население после наших успешных кампаний и переселений — практически сплошь русское. А главное — климат и география. Навигация в Рижском заливе длится на месяцы дольше, чем в промерзающей маркизовой луже Финского залива у Невы. Торговый флот будет приносить золото круглый год.

И переименовать Ригу — не проблема. Хочет Петр свой парадный город святого Петра? Пусть будет так. Пускай именно там, среди готических шпилей, раскинется блистательный Санкт-Петербург. Хочет каналы? Так в устье Западной Двины хватает речушек и ручьев.

Более того, я вез царю готовый план обороны этого нового проекта. Если мы высадим десант и поставим тяжелые военно-морские базы с береговыми батареями на острове Эзель, перекрывающем вход в залив, то Рига станет абсолютно неуязвимой. Проход к столице будет наглухо, стальными воротами закрыт для любых вражеских эскадр извне. Тем более, что там и есть база Корнелиуса Крюйса, уже официального русского адмирала, во главе с русским Балтийским флотом, который пока уступает Черноморскому, но после взятия Аббо и Стокгольма станет сильнейшим по вымпелам. Людей бы найти…

Я поплотнее закутался в шубу и прыгнул в сани. Предстояла битва потяжелее шведской. Мне нужно было убедить упрямого царя отказаться от болота ради настоящего величия.

* * *

Эпилог.

Петроград (бывшая Рига).

17 июня 1793 года.

Ах, эта свадьба пела, гуляла и гремела на всю Балтику! Хрустальный звон кубков смешивался с грохотом торжественных салютов над морем. Екатерина Алексеевна — та самая зашуганная девочка-сирота, носившая всего четыре года назад совсем другое имя, Канегунда Яновна, — теперь окончательно расцвела, превратившись в сущую красавицу. Она шествовала к алтарю в тяжелом парчовом платье, ослепляя грацией и блеском бриллиантов.

Ее мать, бывшая польская королева Мария Казимира, сияла не меньше невесты, улыбаясь во все свои тридцать два белоснежных зуба. Меня это, признаться, искренне забавляло. Удивительно: при нынешнем взрывном развитии сахарной промышленности в России, которое я лично инициировал, она умудрилась сохранить такую безупречную улыбку. Половина русского дворянства, дорвавшись до дешевого сладкого рафинада с наших новых заводов, уже начала отчаянно страдать от кариеса, а эта женщина словно остановила время.

У алтаря невесту ждал царевич Алексей Петрович. Мужественный, широкоплечий, накачанный молодой человек, настоящий русский богатырь, пышущий здоровьем. Моя школа! Он позволял себе выпить кубок хорошего вина разве что раз в неделю. Никаких запоев, никакого распутства, и уж точно никаких диких, изматывающих пьяных ассамблей с карликами, которые исторически могли бы захлестнуть столицу Российской империи в городе Петрограде.

А вместо этого системные тренировки, освоение военных специальностей, конные прогулки и рукопашный бой. И теперь он, рослый, сильный, мужественный, шел в Петропавловский собор, построенный только полгода назад огромный, в подражание царьградскому, храм.

Да, в той самой новой столице. В бывшей Риге.

Господи, сколько же нервов и трудов мне стоило отговорить государя строить главный город на ингерманландских болотах. И да простят меня нерожденные петербуржцы из моего родного будущего, но в той, первоначальной реальности Россия потратила колоссальное, просто чудовищное количество человеческих жизней и чистого золота, чтобы отстроить столицу на костях и трясине. Это было нерационально ни на йоту.

А вот Рига… Рига уже была готовой жемчужиной. Вполне развитый европейский город с мощной каменной инфраструктурой, глубоководной портовой зоной и надежными стенами. Конечно, вкладываться в ее расширение пришлось серьезно, и теперь Петроград представляет собой бурлящую гигантскую агломерацию с населением перевалившим за двести тысяч человек. Но обошлось нам это в сущие копейки по меркам империи!

Сюда не пришлось тысячами барж завозить простой булыжник. Доставка благородного мрамора морем обходилась дешевле, чем транспортировка леса по бездорожью. На первое время старых ратуш и купеческих гильдий с лихвой хватило для размещения всех административных ведомств.

Оставалось только построить большой Императорский дворец. В него, конечно, были вложены огромные ресурсы, стянуты лучшие инженеры, но теперь это подлинное чудо архитектуры — жемчужина не только России, но и всей Балтики. На масштаб Версаля мы пока не замахивались, казна не резиновая, но вышло нечто потрясающе монументальное. При этом в становящимся, после объявления Царьградского генерал-губернаторства, популярном неовизантийском стиле с куполами, как на святой Софии.

А свой личный Версаль Петр уже с азартом начал строить за городом, назвав его, как и в иной реальности, Петергофом. Мы нашли идеальные холмистые места недалеко от Риги, где и пресноводного пространства хватает, и морской залив сверкает на горизонте. Рельеф там таков, что великолепные каскадные фонтаны можно будет построить и запустить самотеком, даже без необходимости ставить для их обслуживания громоздкие паровые машины.

Кстати, о машинах. Петергоф еще только в лесах, Петроград уже стоит во всем великолепии, а между ними прямо сейчас прокладывается первая стальная нить — первая железная дорога в России. Я не собирался откладывать это эпохальное изобретение в долгий ящик. Само собой оно напрашивалось!

Еще в 1692 году на рижских улицах были уложены пробные рельсы. Теперь оставалось только пустить по ним не лошадиную конку, а почти полноценный, ревущий и пышущий жаром паровоз. Пока это сеть внутри Петроградской агломерации. Связывать железными артериями разрозненные города мы еще не пробовали — только нащупываем технологию мостостроения.

Я моргнул, возвращаясь мыслями из геополитики к венчанию.

Мама выдавала свою дочь за будущего императора и сентиментально плакала. Старушка уже… Хотя, если посмотреть на нее не юным взором, а тем цепким, оценивающим взглядом человека зрелого, который стал мне присущ за годы войн и интриг, то женщина она была еще хоть куда. Породистая, статная. И вот Мария Казимира стояла, лила слезы умиления, периодически изящно смахивая их кружевным белоснежным платком.

А рядом с Марией Казимирой, словно несокрушимая скала, возвышался суровый, обветренный человек поистине мужественного вида. От виска до подбородка его лицо пересекал жуткий, багровый шрам, который он добыл в жестокой рукопашной схватке с индейцами-тлинкитами на ледяных берегах Аляски — нашей новой колонии. Контраст между изысканной бывшей королевой и этим прожженным покорителем фронтира был разителен. Но теперь перед Богом и людьми они — законные муж и жена.

А сам этот суровый человек с изрубленным лицом, звался когда-то Касемом, но теперь он — Константин Иванович Алеутов, как официально и гордо звучало его имя в имперских табелях о рангах, — получил свой высокий графский титул отнюдь не за красивые глаза. Он вырвал его у судьбы вместе с новыми, неизведанными континентами. Благодаря его фанатичной экспедиции и звериной хватке, Россия не только намертво вцепилась в ледяную Аляску, но и стальным катком спустилась значительно южнее.

Роскошная, залитая солнцем Калифорния теперь тоже наша. Она стремительно превращалась в колониальную житницу, благодатную землю, бесперебойно снабжающую отборным зерном, мясом и вином всё разрастающееся русское тихоокеанское побережье.

— Нынче вы муж и жена… — густым, вибрирующим басом, отражающимся от расписанных фресками сводов кафедрального собора, провозгласил первосвященник.

Молодожены, стоящие в золотистом ореоле света от сотен венчальных свечей, счастливо, с каким-то даже исступленным облегчением переглянулись.

Половина столичной элиты, заполнившей собор, в этот миг мысленно выдохнула: «Ну, наконец-то!». А то ведь жили во грехе, давая обильную пищу для самых ядовитых великосветских сплетен. И если страсть самого государя Петра Алексеевича к этой повзрослевшей, ослепительно расцветшей девушке была кристально понятна — противиться его вулканической натуре не мог никто, — то ее ответные, сжигающие чувства стали для меня сюрпризом.

Я, честно говоря, полагал, что девочка, прошедшая через такие жестокие жернова судьбы, будет куда как более расчетливой, холодной и осмотрительной. Но нет, дикая природа взяла свое. Екатерина — получившая стараниями моих лучших наставников такое фундаментальное образование, что ни одна знатная женщина в просвещенном мире теперь не могла похвастаться подобной эрудицией, — без памяти повелась на харизму и бешеную энергетику Петра.

И это было абсолютно обоюдно. Их союз строился на такой испепеляющей, первобытной страсти, что меня это временами пугало. Ведь любая страсть, как известно политикам и философам, имеет свойство выгорать, оставляя после себя лишь холодный пепел. Впрочем, они столько времени проводили вместе, так глубоко прикипели друг к другу ментально, что помимо плотских забав им с лихвой хватало и интеллектуальных развлечений. Им всегда было о чем яростно спорить, что обсуждать и над чем смеяться.

Визуально это казалось почти гротескным: маленькая Екатерина выглядела совсем уж крошечной, миниатюрной статуэткой рядом с гигантским, широкоплечим исполином Петром. Но за этой внешней хрупкостью скрывался стальной, изворотливый ум прелестного создания. Екатерина стремительно превратилась в невероятно влиятельную, теневую фигуру империи. Кое-кто из министров теперь панически боялся ее и слушался даже больше, чем меня.

Мои размышления прервал деликатный звон шпор.

— Светлейший князь, — почтительно, но с привычной лукавинкой в хитрых глазах обратился ко мне генерал-майор Меншиков. — Его Императорское Величество повелеть изволили, дабы вы сопровождали его до дворца лично. В императорской карете.

— Всенепременно, Александр Данилович, — кивнул я. А затем, сделав неуловимый шаг вплотную, жестко похлопал его по расшитому золотом эполету, резко понизив голос: — Но ты, прохвост, заруби себе на носу. Я в курсе всех твоих теневых схем. Если ты еще раз, в присутствии государя, попытаешься мошеннически выбить жирный государственный заказ на свою мануфактуру… я сотру тебя в порошок. Так и знай.

Алексашка преданно моргнул, но я видел, как напряглись его скулы. Он прекрасно знал: я не бросаюсь словами на ветер. Сколько раз я уже безжалостно сек, жестко подставляя этого гениального, но вороватого помощника перед гневом государя.

Справедливости ради, нужно было признать парадокс: польза государству от неутомимой энергии Меншикова была настолько колоссальной, что она стократно, тысячекратно перекрывала все эти, по сути, мелкие эпизоды казнокрадства. И всё же мой логический ум отказывался это понимать.

Зачем? Человек сказочно богат! Он единолично владеет тремя гигантскими заводами, у него в собственности одна из пяти крупнейших частных торгово-военных верфей империи. Золото течет к нему рекой. Но криминальная природа, видать, берет свое: ему физически необходимо украсть хотя бы сто рублей, просто ради самого воровского азарта.

Вскоре я уже сидел на мягких бархатных подушках тяжелой, мерно покачивающейся на рессорах императорской кареты. Я с искренним умилением смотрел на счастливых молодоженов, сидящих напротив, а они, казалось, не замечали никого вокруг, вглядываясь только друг в друга.

Рядом со мной, плотно прижавшись плечом, ехала моя Анюта. Она крепко, до легкой боли сжимала мою ладонь, пытаясь так же мило и влюбленно заглядывать мне в глаза. Видимо, на нее подействовал общий порыв сентиментальности и та густая аура абсолютного, концентрированного счастья, которая волнами исходила от русского государя.

Колеса глухо стучали по идеальной петроградской брусчатке. Внезапно Петр, даже не отрывая влюбленного, гипнотического взгляда от глубоких глаз своей супруги, произнес тихим, но тяжелым, как свинец, голосом:

— А слыхал ли ты, Егор, новость? Сейм польский делегацию прислал. Слезно просят сына твоего… на престол их королевский посадить. Что скажешь?

Знал ли я об этом? Мои тайные агенты уже давно начали подготовку к тому, чтобы сейм избрал следующим королем именно прорусского кандидата. Но я не думал, что дойдет прямо до этого, что станет известно, кто именно мой сын, один из сыновей, и что его будут всерьез воспринимать как претендента на королевский престол.

А учитывая то, что других кандидатов от России выдвинуто не было — и в этом, как я понимаю, виртуозно подыграл сам Петр Алексеевич, — то быть моему сыну королем Речи Посполитой. Вернее того, что осталось от этого государства после того, как Россия и Австрия забрали себе некоторые территории.

— Не могу сказать, Ваше Величество, правильно ли это будет, если мой сын взойдет на трон в Польше. Польские магнаты ведь захотят, чтобы мы вернули белорусские и украинские земли, — осторожно сказал я.

— А я им условия уже выдвинул: всеобъемлющий договор должны мы подписать о конфедерации с Польшей. Такой же жесткий, как у нас со шведами есть. Или даже такой, какой мы заключили с сербами, болгарами и другими югославянами.

— Аня, ну скажи ты им! Ну разве можно в такой день о делах говорить? — явно наигранно, капризно надув губки, сказала Екатерина Алексеевна.

Между прочим, Императрица Всероссийская. Сегодня она не только обвенчалась с Петром, став его законной женой, но еще и венчалась на царство.

И случись, не дай Бог, что с Петром, я первым встану на сторону этой женщины. Умна, расчетлива и абсолютно достойна своего великого мужа. И… беременная она. На третьем месяце. Нагрешили, паразиты такие.

— Она совершенно права, разве можно о работе в такой день? — деланно возмутилась уже моя жена, с удовольствием идя на поводу у своей бывшей ученицы, ну а теперь, я так думаю, лучшей подруги.

— Разве может русский император не работать? — философски усмехнулся Петр. — Даже и свадьба, даже пир, на который мы едем с фейерверками и с воздушными шарами — это работа.

И в этот момент я окончательно убедился, что всё то, что мог, я России дал. А самое главное — достойного императора. Такого, который не пропьет Русь-матушку, а будет до конца своих дней упорно бороться со всеми язвами, которые, как ни счищай с тела многострадальной России, всё едино время от времени будут прорываться.

Но теперь у нас точно есть чем лечить эти нарывы, чем безжалостно их вскрывать. Есть множество «лекарств», которые получилось создать.

Это и бюджет империи, который мы нарастили до пятнадцати миллионов рублей, и прирост идет такими семимильными шагами, что на следующий год так и до семнадцати миллионов доведем. Есть мощнейшая, опережающая время экономика и полномасштабное начало промышленного переворота.

— Слушай, государь, а может, поехать мне на Гавайские острова? В наш новый форт Екатеринославль-Гавайский? Говорят, местные женщины там ходят полностью нагие… — лукаво протянул я.

И тут же получил чувствительный тычок под ребра от своей жены. Научил на свою голову драться!

— Нет уж, Егорий Иванович Стрельчин, фельдмаршал, светлейший князь, канцлер Российской империи, отдыхать тебе пока не придется! — рассмеялся Петр. — Еще слишком много славных дел у нас впереди. Ты мне давеча что-то там говорил про южноафриканское золото и закладку русской колонии в Африке?..

Конец десятой книги. Конец цикла.

Спасибо вам друзья, что были сперва с нами в соавторстве с Валерием Гуровым, а потом и со мной, что переживали за героев, что нередко подсказывали отличные идеи вплоть до изменения некоторых сюжетных линий. Надеюсь увидеть вас в комментариях к другим моим личным и соавторским проектам.