Москва

5 декабря 1685 года

— А Румянцев где был? — Пётр Алексеевич подался вперед, впившись в меня горящим взглядом. — И как его кавалерия вообще должна была зайти в город, если турки могли в любой момент просто закрыть крепостные ворота?

Я рассказывал ему всё. С упоением, почти без утайки. Я не стал щадить его слух и подробно описал, как истошно и надрывно, на одной высокой ноте кричали сжигаемые заживо в запертых казармах турецкие янычары, и как густо пахло паленым мясом над Константинополем.

Рассказал и о наших неудачах. О том, как один отчаянный турецкий отряд человек в сто всё же сумел пробиться к порту. Они налетели словно смерч, смяли наш передовой заслон, изрубив в куски более трех десятков моих лучших парней. Но эта их удача стала их же гибелью — вырвавшись на пирс, они аккурат напоролись на подошедшие и бросившие якоря русские фрегаты. Корабельные пушки ударили картечью в упор, сметая турок в кровавое месиво.

— Был у нас еще один тайный отряд, государь, — продолжил я, отвечая на его вопрос. — Их задачей было ударить изнутри и захватить надвратные башни, если османы попытаются запереть город. Но вмешался случай… Из ворот, Ваше Величество, хлынула местная знать. Вельможи, паши и богатые купцы посчитали нужным бежать из полыхающей столицы. Паника сыграла с ними злую шутку. В воротах образовалась такая чудовищная давка из телег и карет, доверху груженных золотом, серебром, коврами и наложницами, что створки просто физически невозможно было закрыть. Колеса сцеплялись намертво, лошади ломали ноги.

— И что Румянцев? — нетерпеливо перебил Император.

— А Румянцев, когда всё же подошел со своей конницей, достаточно долго не мог пробиться внутрь сквозь этот затор. Нашим драгунам пришлось спешиваться и растаскивать эти баррикады из золотых карет, сбрасывая их в рвы, чтобы расчистить путь в город.

— И как же вы там справлялись до его подхода? В чужом, огромном городе? — Пётр слушал, затаив дыхание. Я полностью, безраздельно захватил внимание Императора.

— Опыт, Ваше Величество, — я жестко усмехнулся. — Мы имели большой и кровавый опыт в Вене. Мы научились воевать в условиях тесных городских улиц. Мы не шли толпой. Мы закреплялись за каждым каменным домом, превращая его в отдельную неприступную крепость. Подобного турки не умели. И в этом была наша сила: в нашей тактике, в нашей жестокой выучке и в нашем оружии. Мы перемалывали их волну, продвигались на квартал вперед, останавливались, баррикадировались, закреплялись на новом рубеже. И ждали следующую волну.

* * *

Константинополь

15 октября 1685 года.

Мы продвинулись всего на несколько кварталов вглубь города, скидывая на узкую дорогу всё, что попадалось под руку: перевернутые повозки, бочки, мебель, выломанные двери. Создавали рогатки и заслоны.

Как раз здесь, на широкой площади перед рынком, и начали концентрироваться уцелевшие части турецкого гарнизона, бежавшие на выручку к дворцу своего султана. Это были те верные или просто фанатичные воины, которые наотрез отказались верить истошным крикам с улиц о том, что правитель Османской империи убит, как и все его наследники. Последнее, к слову, было откровенной ложью, пущенной нашими агентами: некоторые наследники в тот день в Константинополе вообще отсутствовали. Но для создания паники это не имело значения.

— Идут! — крикнул десятник с баррикады.

— Бах! Бах! Бах! — тут же, сухо и ритмично, начали отрабатывать штуцерники, заранее занявшие позиции на плоских крышах турецких домов. Свинец снайперски выбивал бегущих в первых рядах.

Но этого огня катастрофически не хватало, чтобы остановить безумство толпы. А турки действительно были безумны. Они перли напролом, переступая через трупы своих товарищей. Глаза их были стеклянными, рты распялены в яростном крике. Казалось, они либо накачались гашишем, либо были настолько фанатично мотивированы верой, что не чувствовали ни страха, ни боли.

Я сидел на подведенном мне арабском скакуне, укрывшись за небольшим каменным фонтаном, и хладнокровно наблюдал за надвигающейся лавиной. Я даже не успел отдать команду, как над головами моих пехотинцев просвистели черные чугунные шары. Заработали гранатометчики.

Оглушительные разрывы вспороли толпу. Картечь и осколки рвали плоть, раскидывая турок в стороны.

Казалось бы, такой плотный огневой контакт, эти страшные взрывы должны были мгновенно остановить любое наступление, обратить людей в бегство. Но нет. Происходящее всё больше напоминало какой-то сюрреалистичный, кровавый кошмар. Возникало жуткое ощущение, что на наши заслоны накатывают не люди из плоти и крови, а какие-то обезумевшие звери, демоны, вырвавшиеся из преисподней, которых способно остановить только полное расчленение.

Лавина продолжала накатывать. Бой переходил в рукопашную.

Они ступали прямо по трупам своих товарищей. Они не пытались поднимать раненых, не оттаскивали их в сторону, а безжалостно топтали их своими же ногами. Сами поскальзывались на крови, падали, но те, кто подпирал их сзади, бездумно шагали по упавшим, превращая их в кровавое месиво. Они просто пёрли вперед, как слепая, неумолимая стихия.

Наше хлипкое заграждение из каких-то бочек, пары перевернутых телег и выломанных дверей лишь на короткое время притормозило эту волну. Бойцы, стоявшие в первой линии, начали разряжать свои револьверы прямо в плотную массу лиц и тел, уничтожая врага десятками. Дым от выстрелов застлал улицу, но даже эта стена свинца не помогла. Под чудовищным давлением задних рядов турки прорвали нашу оборону. Баррикада хрустнула и рассыпалась.

— Отступаем ко второй линии! — заорал я.

Где-то глубоко внутри, подспудно, я нутром почувствовал, что со стороны это звучит как трусливый приказ. Но я его отдал. Иного выхода не было.

Бойцы побежали. Быстро, организованно, без паники. Но отойти смогли лишь те, кто успел выйти из ближнего боя. Другие — те, кого уже захлестнуло турецкой волной, — остались. Они приняли на себя удар, приостанавливая нашествие, продавая свои жизни дорого, забирая с собой в ад по два, а то и по три османа. Эти смертники продолжали отчаянно отстреливаться и рубиться на саблях, оставаясь на тех самых огневых позициях, которые уже кипели врагами. Они подарили нам драгоценные секунды.

* * *

Москва

8 декабря 1685 года

— Как ты посмел⁈ Нельзя было их оставлять!

Пётр Алексеевич, словно ужаленный, вскочил со своего стула. Лицо его исказилось от гнева, он шагнул ко мне и даже замахнулся, готовый ударить наотмашь. Я инстинктивно закрыл глаза, приготовившись принять эту оплеуху. Я знал, что заслужил ее за те брошенные жизни. Но удара не последовало.

Я открыл глаза. Император стоял, тяжело дыша, с опущенной рукой.

— Присядьте, Ваше Императорское Величество, не для ваших ног та грязь, что в казематах. Тут еще дохлая крыса… — ровным, почти ледяным тоном произнес я. — Вы же видите меня здесь, перед собой. Живым. Да и реляцию о том, что Константинополь был взят, вы тоже уже получили.

Я говорил спокойно, но ровно с теми же интонациями, с какими отчитывал его когда-то давно. Словно мы сейчас находились не в государевом кабинете, а на очередном нашем уроке. А может быть, мы действительно сейчас проводили тот самый, главный урок стратегии.

— Мы отступили, государь, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — И скажу больше: затем, со второй линии обороны, мы тоже отступили. Причем достаточно быстро, даже не успев за ней толком закрепиться, потому что людей у меня было мало, а турки всё напирали. Но в этом и был замысел. Мы затягивали их в воронку. Мы вывели эту обезумевшую толпу прямиком в порт и подставили их под третью линию нашей обороны. А там их уже ждали карронады, спешно снятые с галер и поставленные на прямую наводку. И вот они-то эту кровавую навалу и остановили. Окончательно.

Я замолчал и выразительно посмотрел на хрустальный графин с водой, стоявший на небольшом столике рядом с Императором. Горло пересохло.

Пётр тяжело опустился на стул, переваривая услышанное.

— Да пей уже! — в нетерпении, срывая голос, бросил он. — Пей и продолжай!

Я налил воды, сделал несколько жадных глотков и вытер губы.

— А потом подошла наша вторая волна десанта, — заговорил я снова. — Еще пять галер со свежими бойцами. И вот тогда мы споро начали продвигаться вперед. Взрывы и стрельба, которые повсеместно звучали в Константинополе, не давали возможности их гарнизону сориентироваться. Скорее всего, их военачальники просто впали в ступор и не смогли вовремя оценить обстановку, отправляя людей на убой частями.

Я продолжал рассказывать, хотя накал страстей в кабинете уже несколько иссяк. Пётр слушал внимательно, впитывая тактику.

Я объяснял ему, что после того, как в порту была перемолота картечью эта толпа из более чем полутысячи турок, сумевших хоть как-то организоваться, дальнейшая наша работа превратилась в кровавую, но методичную рутину. Мы шли вперед, планомерно зачищая улицу за улицей. За счет узких переулков нам удавалось создавать локальное численное преимущество. Следом за штурмовыми группами пехоты мы тащили вперед пушки, которых со второй волной десанта прибыло предостаточно.

Тактика, которую мы использовали, была до гениальности проста в теории, но дьявольски сложна в исполнении. И она оказалась абсолютно непреодолимой для врага, который к такому стилю войны не готовился.

Мы шли вперед «пятерками». Встречали пустоту — тут же закреплялись на новом рубеже. Но если вдруг за поворотом обнаруживалось крупное скопление турок, готовых к атаке, наш передовой отряд не лез на рожон. В узких улочках Константинополя турки физически не могли навалиться всей массой. Заметив их, русский отряд тут же организованно оттягивался назад. Османы с победным воем бросались в погоню… и вылетали прямиком на наши замаскированные пушки.

В узких городских дефиле артиллерия и гранаты отрабатывали настолько убийственно, что сколько бы ни подходило турецких солдат, вся эта масса перемалывалась в фарш в считанные минуты. А сразу после залпа следовала наша жесткая, короткая контратака по раненым и оглушенным. И так — квартал за кварталом. До самого дворца.

— Считай, что после этого еще целые сутки длилась резня, — выдохнул я, чувствуя, как от одних воспоминаний наваливается свинцовая усталость. — Целый день и целую ночь мы били врага на этих проклятых улицах, но теперь уже вместе со свежими силами Румянцева. Преимущество окончательно перешло на нашу сторону. Хотя некоторые турецкие отряды, самые фанатичные, намертво запирались в каменных домах и отчаянно отстреливались до последнего. Когда у них заканчивался порох — они пускали в ход луки со стрелами, кидали камни с крыш. Но к утру кое-кто уже начал бросать оружие и сдаваться…

Я замолчал и прямо, без тени сомнения, посмотрел на государя.

— Ваше Величество, Константинополь — наш. Босфор под нашим контролем. А на севере Шереметеву удалось отбить удар турок на Перекопе. Теперь османская армия — это просто неорганизованная, деморализованная толпа. Осталось лишь завершить разгром отдельных турецких соединений, с чем прямо сейчас весьма удачно справляются калмыки с башкирами, да и некоторые ваши новые верноподданные из крымских татар вовсю стараются выслужиться. Война выиграна, государь.

Пётр глубоко вздохнул, переваривая услышанное.

— Да, читал я об этом в реляциях, — негромко ответил он. — Но вот так, живым словом, услышать от тебя было весьма познавательно. И в ведомостях уже отписали, что в Святой Софии состоялось первое богослужение по нашему, православному обряду. Крест над Царьградом…

Внезапно Император замолчал. Иллюзия триумфа рассеялась, словно пороховой дым. Пётр Алексеевич резко встал с принесенного для него добротного стула и начал судорожно, нервно мерить шагами каменный пол. От стены до стены. Всего в несколько шагов.

Только сейчас, когда горячка моего рассказа спала, убогая реальность обрушилась на нас обоих. Мы находились не во дворце. Мужчина, который только что доложил Императору о взятии столицы мира, сидел в небольшой, сырой и холодной тюремной камере государевой крепости.

— Что мне теперь делать с тобой, Егор Иванович? — голос Петра зазвенел от напряжения, в нем слышалась скрытая, потаенная мольба. — Если не покараю за смерть Строганова, то сам же понимаешь — не прав я буду! Закон должен быть один! Нет у нас в государстве неприкасаемых. И ты… ты же сам меня этому учил!

Он резко остановился передо мной, вперив в меня тяжелый, отчаянный взгляд.

— Дай мне выход, наставник. Отдай мне тех, кто это сделал своими руками. Отдай мне своего Касема! Пусть его бросят в застенок, пусть он под пытками признается, что это он сам решил по какому-то своему, личному предлогу убить Григория Строганова. Без твоего ведома. А ты… ты лично отрубишь ему голову на эшафоте. И мы закроем это дело.

Ничего себе заявочка! Мозг мгновенно просчитал варианты. А ведь это был бы весьма изящный, безупречно грамотный политический выход из положения. Бояре получают кровь, Император сохраняет лицо и превосходство закона, а я выхожу из камеры на свободу с сохранением статуса. Всего-то делов — продать верного пса.

Я медленно выпрямился.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Но нет.

Лицо Петра пошло красными пятнами.

— Дурак! — заорал он, брызгая слюной, так что эхо заметалось под каменными сводами камеры. — Упрямый осел! Ты всё то, что уже сделал для Отечества нашего, для меня лично, готов положить на одну чашу весов, а на другую — жизнь всего лишь какого-то наемника⁈ Какого-то убийцы⁈

В логике государственного деятеля он был абсолютно прав. О чем тут вообще думать? Но я не мог. Просто не мог взять и предать своего человека.

Если я сделаю это, если лично отрублю голову тому, кто пошел на смертельный риск по моему приказу, я лишусь всего. И дело тут не в муках совести. Я потеряю своих людей. Я потеряю уважение в том обществе, которое сам же по крупицам создал вокруг себя. Не в высшем свете, где предательство — норма, а среди моих соратников. Тех волков, которых я веду в бой. Они усомнятся во мне. Увидят, что я спасаю свою шкуру их кровью. Это было неправильно. Командир, потерявший веру своих солдат — политический труп.

— Это будет фатальной ошибкой, государь, — твердо произнес я и пошел ва-банк, выкидывая на стол безумный козырь. — Ваше Величество… представьте это иначе. Объявите, что Касем действовал не как банальный убийца. Что он решил пойти по стопам Ермака. Как Ермак Тимофеевич, будучи разбойником, искупил свою вину перед Иваном Васильевичем Грозным, бросив к его ногам Сибирь, так и Касем клянется принести тебе Америку! Для подготовки этого похода ему и понадобились капиталы Строганова. Вымаливать свое прощение он будет новыми землями. Ты же простишь его, государь, если Россия прирастет заморским континентом и несметными богатствами?

Пётр замер. Долго думал государь, меряя меня нечитаемым взглядом. Я видел, как в нем борется жесткий прагматик и живой человек. Он искренне не хотел меня казнить. Но ему нужно было бросить кость взбешенной боярской думе, ему нужно было, чтобы пролилась чья-то кровь во имя порядка.

Я прекрасно понимал ситуацию. За время моего отсутствия на войне, а теперь и сидения в тюрьме, мои враги успели найти время и нужные уши, чтобы вдоволь нашептать против меня. Они сплотились. И какое бы решение государь сейчас ни принял, если я дам слабину, если прольется моя кровь или кровь моих ближайших офицеров — я ославлюсь как проигравший. Стая почувствует запах крови и разорвет меня на куски.

Значит, нужно было дать шакалам другую кость. Заткнуть пасти всем тем, кто жаждет моего падения, чем-то другим.

— Ваше Величество… — я склонил голову, признавая его абсолютную власть над моей жизнью. — Чем я могу выкупить вину? Свою и своего человека? Назовите цену!

Пётр Алексеевич остановился. Властная, почти хищная усмешка медленно тронула губы русского Императора…

— Пять миллионов. Ровно столько, сколько на сегодняшний день составляет весь годовой бюджет нашего государства. Вот столько ты мне и выплатишь, — криво усмехаясь, бросил Император, уверенный, что загнал меня в угол.

Он выдержал паузу, наслаждаясь моим молчанием и, как ему казалось, моим бессилием.

— Что? — издевательски вскинул бровь Пётр Алексеевич. — Нет у тебя таких денег? Ну, тогда нечего было и торговаться. Нет золота — заплатишь головой.

— Хорошо, — просто ответил я.

Усмешка мгновенно сползла с лица государя. Он поперхнулся воздухом.

— Что «хорошо»? — опешив, совершенно недоуменно переспросил Император, словно не веря собственным ушам.

— Пять миллионов, значит, пять миллионов. Я согласен, — всё так же ровно и спокойно повторил я, глядя ему прямо в глаза.

А про себя подумал: «Надо будет обязательно выяснить, кто из моих людей проболтался. Кто шепнул в Тайный приказ, что во время штурма дворца Топкапы я успел наложить лапу на личную казну султана? Да и моих собственных, честно заработанных капиталов скопилось уже под миллион…».

Впрочем, судя по вытянувшемуся лицу государя, точных цифр он не знал. Назвал сумму от балды, самую астрономическую, какую только смог вообразить, чтобы просто придавить меня к земле невозможностью выкупа. Знал бы реальное положение дел — потребовал бы не пять миллионов, а все семь.

— Я дам шесть миллионов, государь, — добавил я, добивая его окончательно. — На развитие Отечества нашего. На строительство новых дорог, верфей, заводов и казенных мануфактур. Но у меня будет одно условие. Ты разрешишь мне, Ваше Величество, лично смотреть, куда расходуется каждая копейка из этих средств. Я должен быть уверен, что ни один вороватый дьяк, ни один знатный боярин не положит мои деньги себе в карман. Эти средства должны пойти в дело, а не на постройку новых хором для казнокрадов.

Пётр Алексеевич долго смотрел на меня. В его расширившихся глазах читалась гремучая смесь шока, восхищения и какого-то почти суеверного трепета. Он медленно, тяжело опустился обратно на стул, словно ноги вдруг отказались его держать.

— Да что ж ты за человек-то такой, Егор Иванович Стрельчин? — тихо, с надломленной хрипотцой в голосе произнес Император. — Дьявол во плоти или святой? Словно бы крест на груди твоей действительно оберегает и тебя, и всю Россию… Порой мне кажется, что из нас всех только ты один и понимаешь, куда мы идем. Может, всё то кровавое и страшное, что ты делаешь… и есть единственно правильное?

В сырой тюремной камере повисла тяжелая, густая тишина.

Я ничего не ответил. Только молча, с легкой и бесконечно усталой улыбкой, развел руками.