Москва

5 декабря 1685 года

Немая сцена. Я стою перед ним в полный рост, расправив плечи. А в массивном, обитом кожей кресле сидит уже не мальчишка. Нет, передо мной — молодой русский Император. И от прежнего угловатого юноши в нем не осталось почти ничего: ни во взгляде, ни в осанке.

Пётр Алексеевич смотрит на меня тяжело, исподлобья. Взгляд давящий, просвечивающий насквозь. Как я учил его, как заложено было природой и кровью в Петре.

И, как ни странно, где-то глубоко внутри я этому даже радуюсь. Хороший получился ученик. Он великолепно усвоил те наши уроки из науки, которую в далеком будущем назовут психологией власти. Ведь чтобы сломать человека, далеко не всегда нужно применять физическую силу, бить ему морду, рвать ноздри на дыбе или щедро дарить царственный удар тяжелой тростью по горбу.

Можно ломать и так. Одним лишь своим абсолютным, подавляющим превосходством. Создать ситуацию, где человек вынужден стоять перед тобой, как на эшафоте, пока ты вальяжно сидишь. Заставить его опустить глаза в пол, сверля его макушку тяжелым взглядом, и дать ему физически прочувствовать: прямо сейчас, в эту самую секунду, решается — жить ему на этом свете или не жить.

Я не знаю, забыл ли Пётр Алексеевич, что именно этому иезуитскому приему в свое время учил его я. Или же он искренне посчитал, что теперь превзошел своего наставника, и решил применить мое же оружие против меня. Но немая сцена явно затягивалась.

Вот так мы молчали уже минут пять. Воздух в кабинете сгустился настолько, что, казалось, в нем вязнут звуки. Слышно было лишь тяжелое тиканье напольных часов. Моя блажь, которую выполнили — часы принесли. Ибо в кромешной камерной темноте сложно понимать, и сколько времени прошло, и в какой реальности нахожусь. И это капание конденсата с потолка… оно было способно убить разум. Так что часы спасали.

Вместе с тем, пора бы и заканчивать эту дуэль взглядов. Иначе выверенная психологическая пытка начинает отдавать откровенной нелепостью.

— Я должен казнить тебя, — наконец нарушил тишину Пётр Алексеевич. Голос его прозвучал глухо, без привычных властных раскатов.

— Должен — делай, государь, — ровно и спокойно ответил я, не отводя глаз. — Если ты кому-то должен. Долги, конечно, отдавать нужно, дело святое. Вот только я ума не приложу: кому и что может быть должен русский Император? Тот самый Император, который сейчас при желании может любому европейскому королю щелбан дать.

Я заметил, как едва уловимо дрогнули уголки губ государя. На мгновение сквозь маску Императора проступило лицо того самого мальчишки. Он бы и засмеялся в голос, но сдержался обстоятельства не те.

Видимо, вспомнил. Вспомнил, что такое щелбан, и что главной ставкой в некоторых наших давних, обучающих играх был именно этот унизительный, но честный способ раздачи долгов. И пусть тогда я старался незаметно проигрывать, но порой и мне приходилось бить Петру Алексеевичу эти самые щелбаны. Бил вполсилы, но звонко — так, чтобы он, не дай бог, не подумал, что наставник ему поддается или лебезит перед его титулом.

— Ты убил Григория Строганова? — Пётр чуть подался вперед, впившись пальцами в подлокотники. — Только честно, Егор Иванович… Только честно.

Мне вдруг показалось, что голос Императора дрогнул. В нем проскользнула обреченность. Неужели его действительно прижали к стене? Неужели боярские кланы выкручивают ему руки, вынуждая совершить фатальную ошибку и казнить меня в угоду их политическим интригам?

А ведь это будет именно ошибкой. Да, окажись я на плахе, я бы постарался сказать свое последнее слово так, чтобы ни одна собака не посмела винить в этом государя. Может, даже взял бы на себя какие-то чужие, куда более грязные грехи. Хотя мне до дрожи не хотелось бы подставлять под удар свою семью — на них тогда выльется столько горя, что не расхлебают до конца дней.

Но я понимал и другое. Если молодого царя сейчас прогнут, если его политически «схарчат» интриганы, заставив устранить верного человека, то власть его пошатнется. Почувствовав слабину, стая набросится. Начнется новый бунт, который по крови и хаосу может оказаться куда страшнее предыдущего стрелецкого. И тогда ничего хорошего ни для Петра, ни для России уже не будет.

Я выдержал его испытующий взгляд. Юлить не имело смысла. Судя по всему, царь и так был абсолютно уверен, чьих это рук дело. Ему просто нужно было услышать это от меня лично.

— По моему приказу, — твердо, чеканя слова, словно забивая гвозди, произнес я. — За то, что он обманывал тебя, государь. За то, что имел дерзость пытаться подкупить тебя. За то, что моих людей он убил исподтишка, как трус. За то, что самовольно захватил земли, которые не были дарованы его роду ни Иваном Васильевичем Грозным, ни кем-либо другим. И за то, что вел тайную торговлю в обход казны державы твоей, Ваше Величество, сношаясь с голландцами и англичанами за твоей спиной.

Я сделал короткую паузу, глядя прямо в глаза Императору.

— За всё за это.

Я признался. И в моем голосе не было ни капли раскаяния. Это было не убийство, а ликвидация угрозы престолу. Теперь ход был за ним.

— Стул принесите! — рявкнул вдруг Император, вмиг сбрасывая с себя личину холодного и грозного самодержца. — Это хорошо, что не солгал. Иначе… правильно, что правду сказал.

Немая сцена лопнула, как перетянутая струна. Двери бесшумно отворились, и гвардейцы проворно внесли в кабинет стул. Причем не какую-то дворцовую банкетку, а добротный, крепкий дубовый стул, явно выполненный на одной из новых мануфактур нашей «Русской Компании».

Пётр Алексеевич жадно подался вперед, упираясь локтями в колени. Передо мной сидел уже не вершитель судеб, а восторженный, любопытствующий юноша, жаждущий историй о великих битвах.

— Рассказывай! Из первых уст хочу слышать, как всё было в Константинополе! Те реляции были скудны. Как Цезарь… Пришел, увидел, победил… Как пришел, кого увидел, с помощь чего и какой ценой победил… Ты не Цезарь, тебе ответ подробный держать, — потребовал он, и в глазах его заплясали азартные искры.

Я позволил себе скупую, почти незаметную улыбку. Поклонился.

— Высадка десанта прошла бодро, государь. Одну нашу галеру османы смогли достать ядром на подходе, пробили обшивку по ватерлинии, но она всё равно дошла до турецкого порта, почти не сбавив хода… — начал я, и перед глазами кабинетные стены растаяли, сменяясь пороховым дымом и солеными брызгами.

* * *

Константинополь. Босфор

15 октября 1685 года.

Раннее утро разорвалось в клочья от рева сотен глоток, натужного дыхания бойцов, ударяющихся волн о борта кораблей вод Босфора.

— Налегай, парни! Рви жилы! — рычал я, перекрикивая шум волн, хотя и без того видел, что бойцы выжимают из себя последнее.

Судовые барабаны отбивали такую бешеную, рваную дробь, что казалось немыслимым держать этот темп. Ни одни рабы на галерах во всем мире не смогли бы так грести — у них бы просто разорвались сердца. Но на веслах сидели не рабы. Это были русские воины. Наши воины. Мы вбивали в них эту выносливость месяцами кровавого пота на тренировках.

Разрезая свинцовую гладь Босфора, хищные силуэты наших галер стремительно неслись к порту. На берегу творился сущий ад. Османская столица просыпалась в первобытном ужасе. На пристанях заметались крохотные фигурки людей, вспыхнули тревожные костры, в панике начали формироваться отряды янычар и других воинов неприятеля. В нашу сторону над водой засвистели ружейные пули. Но стрельба была хаотичной, слепой, от страха — никакого серьезного урона эта свинцовая мошкара принести нам не могла.

Из береговых батарей успели очухаться лишь три пушки. Они ударили вразнобой. Одно ядро с жутким воем пронеслось над мачтами, второе подняло столб воды по левому борту, а вот третье всё-таки нашло цель, влупив почти в днище соседней галеры. Там мгновенно закипела грандиозная борьба за живучесть: свободный от весел десант, не дожидаясь команд, бросился ведрами и помпами выкачивать воду, пока гребцы продолжали отчаянно тянуть судно к берегу.

Моя галера вырвалась вперед, возглавляя атакующий клин. До причала оставались считанные метры.

— Держись! — заорал я.

Бум! Корабль на полном ходу ударился о каменный пирс, со скрежетом прочертил по нему деревянным бортом, с мясом вырывая доски из собственной обшивки. Людей швырнуло вперед, но никто не растерялся.

Железные кошки со свистом взметнулись в воздух и мертвой хваткой впились в деревянные перекрытия причала, намертво притягивая галеру к берегу. Следом полетели толстые швартовочные канаты с заранее завязанными петлями. Зацепились за кнехты. Судно встало колом, качаясь на взбаламученной воде.

— Огонь!

— Бах! Бах! Бах!

Словно раскаты грома, ударили три носовые карронады — короткие, толстоствольные пушки, которые мы специально установили на баке для ближнего боя. Из их раскаленных жерл прямо в плотную, разношерстную толпу бегущих к пирсу турок вылетела смерть.

Кровавая коса картечи прошлась по пирсу, стирая первые ряды врагов в кровавую пыль. Эффект был чудовищным. Свинец на такой дистанции прошивал не одного османа, а порой троих-четверых насквозь. Воинственный пыл защитников порта мгновенно захлебнулся в криках раненых.

Едва рассеялся дым, в дело вступила группа поддержки. Два десятка наших лучших стрелков с нарезными винтовальными штуцерами рассредоточились вдоль борта. Сухие, хлесткие щелчки выстрелов слились в единую трескотню. Они били прицельно, хладнокровно выбивая турецких командиров и тех смельчаков, что пытались организовать оборону и помешать нашей высадке.

Трещали и ломались весла. Десант, лязгая оружием, как горох посыпался через борта на причал. Артиллеристы, обжигая руки, судорожно баннили стволы и перезаряжали карронады для второго залпа.

На берегу мои люди мгновенно строились в боевые порядки. Но это была не та тупая, неповоротливая линейная тактика, к которой привыкли в Европе. Никаких красивых шеренг, ждущих своей пули. Мы пошли в атаку «пятерками» — мелкими, мобильными штурмовыми группами.

Как мы их и учили: один прикрывает, двое бьют, двое перезаряжают. Группы перетекали по пирсу, словно ртуть, идеально слаженно работая внутри себя и безупречно взаимодействуя с соседними звеньями.

Турки опомнились и попытались бросить в контратаку свежую партию янычар, выбегающих из узких улочек. Но к этому моменту в пирс с треском врезались еще две наши галеры.

Снова грохнули карронады. На этот раз они били поверх голов наших солдат, больше для острастки, отправляя картечь вглубь порта. Этот огненный шквал окончательно сломил волю врага. Османы дрогнули и побежали прочь, вглубь городских кварталов, бросая оружие и очищая берег от своего присутствия. Нам этого было более чем достаточно. Захват плацдарма состоялся.

Воздух наполнился густым запахом сгоревшего пороха и сырой крови. Зазвенела сталь, зазвучали короткие, лающие команды десятников.

Мы были готовы. Вся наша изнурительная, зверская программа подготовки была направлена именно на это — научить пехоту стремительно брать порты, укрепления и вести бой в тесноте городских улиц. И сейчас, глядя на то, как мои бойцы методично, без паники и лишней суеты зачищают подступы к пристани, я понимал: мы всё сделали правильно.

Именно с этими, выкованными в жестоких тренировках людьми, я прямо сейчас уверенно ступал на пока еще турецкую землю. Землю Константинополя.

— Бах! Ба-ба-бах! — серия глухих, мощных взрывов разорвала утро где-то в самом сердце города.

Я хищно улыбнулся, стряхивая с плеча каменную крошку. Касему удалось. Его диверсионный отряд сделал в точности то, что должен был. И сейчас там, внутри Константинополя, должна была начаться такая кровавая суета, что османам впору выть от ужаса.

Городской гарнизон столицы Османской империи прямо сейчас слеп и глух. Они не понимают, откуда идет главное наступление, кто в кого стреляет и кто кого убивает. Взрывы внутри столицы не принесут ясности в происходящее. Поднятые по тревоге тысячи солдат должны сейчас бестолково метаться по узким, кривым улочкам, мешая друг другу собираться в боевые отряды, давя своих же и попадая в наши засады. А там и дым, пожары… и еще сюрпризы ждут врагов.

А над крышами уже разгоралось пламя. Там, в глубине мегаполиса, почти сразу после взрывов в небо потянулись жирные, черные столбы дыма от горящих домов. Въедливый, удушливый чад станет идеальным препятствием для защитников города. Правда, в какой-то степени это угрожало и нам. Но удача сегодня явно благоволила русскому оружию: свежий утренний ветер дул со стороны Босфора, угоняя ядовитый угарный газ вглубь материка, прочь от наших легких. А ведь нам еще предстояло войти в это горящее пекло.

Порт был взят под наш полный контроль молниеносно. Мы не стали праздновать победу, а тут же принялись возводить оборонительные линии, стаскивая ящики, телеги и трупы в баррикады. Я понимал: если что-то пойдет не так, если нам придется отступать под давлением многократно превосходящих сил, именно здесь, на этих досках, мы должны будем дать свой последний бой теми силами, что у нас останутся.

Еще вторая волна десанта на подходе, еще фрегаты рядом и на них тоже есть бойцы. Удержаться… Где-то там, за городом, должен был ударить Румянцев со своей кавалерией. Время шло на минуты.

Я выхватил тяжелую латунную подзорную трубу, рывком раздвинул ее и прильнул к окуляру, шаря по линии горизонта. Дым… минареты… крыши… Есть!

— Султан убит! — со смешанным чувством восторга и ледяного напряжения выкрикнул я.

Там, вдалеке, над одной из башен дворца Топкапы, сквозь пороховую гарь гордо и нагло трепетал на ветру Андреевский флаг. Белое полотно с синим крестом над сердцем Османской империи.

Этот флаг был не просто символом победы. Это был сигнал. Прямо сейчас его должны были увидеть десятки наших резидентов, агентов влияния, что проживали в Константинополе на почти легальных условиях, или которые были куплены за большие деньги.

До этого часа они сидели тише воды, ничем себя не выдавая, но теперь их время пришло. Они уже скользили тенями по улицам, сея панику, истошно вопя на перекрестках, что неприступный дворец взят, Султан зарезан, что всё потеряно и спастись можно лишь бегством. Этих агентов было немного, от силы три десятка, но я был абсолютно уверен: в условиях городской мясорубки этого хватит, чтобы паника в столице достигла своего безумного апогея.

Вскоре я уже шагал по гулким мраморным коридорам дворца Топкапы. Под сапогами хрустело битое стекло и чавкала кровь.

Я нашел Касема в одном из разгромленных залов. Командир диверсионного отряда сидел на роскошном, изрубленном саблями диване, понурив голову. Его лицо было черным от копоти, мундир превратился в пропитанные кровью лохмотья. Он докладывал мне о своих успехах тихо, без радости. Он выполнил невыполнимую задачу, но потерял при штурме дворца больше половины своих лучших людей.

— Это самое страшное, что я делал в своей жизни… — потухшим, надтреснутым голосом произнес командир, глядя на свои трясущиеся, окровавленные руки.

Я посмотрел на него без всякой жалости. На войне нет места сентиментальности.

— Вставай, Касем. Бери тех своих людей, кто еще может держать оружие, и продолжайте зачистку. Вокруг дворца и внутри него, каждый подвал, каждый чулан. Дать тебе в подкрепление кого-то еще я сейчас не могу, — сухо бросил я и, круто развернувшись, зашагал прочь.

У меня горел город.

Бой уже полыхал на улицах Константинополя. Причем вели его теперь далеко не только мои солдаты. В дело вступили те, кто десятилетиями копил ненависть к османскому владычеству. Те, кто был откровенно, а порой даже отвратительно прямолинейно куплен за огромные деньги из тайной русской казны.

Греки, армяне, некоторые еврейские общины — все они достали из схронов русское оружие, доставленное сюда загодя, и вышли на улицы. Они стали яростно расчищать свои кварталы от турецких чиновников, патрулей и представителей столичного гарнизона, оказавшихся поблизости.

Это было жуткое зрелище. Под шумок восстания люди сводили старые счеты с соседями, вырезали конкурентов по торговле, откровенно мародерствуя и творя дикие бесчинства в богатых домах. Эта кровавая грязь, резня ради наживы, была мне глубоко неприятна. Но как прагматик я понимал: прямо сейчас она играет нам на руку. Чем больше неконтролируемого хаоса на улицах, тем меньше будет организованного сопротивления османской регулярной армии. И пока мы его действительно почти не встречали.

Почти.

Радость от легкого продвижения быстро улетучилась, когда ко мне подбежал запыхавшийся вестовой.

Две главные казармы янычар оказались не по зубам ни восставшим толпам, ни нашим передовым отрядам. Элита османской армии не дрогнула и не поддалась панике. Они забаррикадировались в своих каменных твердынях и огрызались шквальным ружейным огнем. Мы взяли их в осаду, но это было чертовски плохо. Уничтожить их сходу не получилось, а значит, у нас в тылу остался смертоносный гнойник, готовый в любой момент прорваться и ударить нам в спину. И время… с таким цейтнотом нельзя упускать ни минуты.

— Бутылки с горючим! — во все горло заорал я, размахивая руками и посылая вестовых вперед и по флангам.

Нужно было во что бы то ни стало заставить моих людей прекратить эту бессмысленную ружейную дуэль. Я видел, как горячие головы пытаются сходу запрыгнуть на высокие каменные стены казармы и тут же валятся назад, прошитые свинцом. Эти слепые попытки штурма вели к критическим потерям в личном составе. Элиту османской армии так просто не взять.

— Не лезть на стены! Выжечь их! — командовал я. — Сжечь всё дотла!

Пусть всё развалится до основания. Потом мы отстроим заново. Да, взять такими скромными силами столицу Османской империи, даже с учетом того, что основные гарнизонные части ушли на войну — это чистой воды самоубийство, сродни фантастике. Но именно поэтому, именно из-за этой немыслимой дерзости, подобное и было возможно. Османы просто не могли поверить в реальность происходящего.