Аккерман.

11 октября 1685 года.

В какой-то степени в этом кровавом маскараде присутствовала мрачная, злая ирония. Стремительное, беззвучное, как удар кинжала в спину, взятие Аккермана позволило нам сотворить невозможное — мы похоронили сам факт падения цитадели в ее собственных каменных стенах. Не нужны штурмы, взбираться на стены, теряя солдат. Все… крепость наша.

Вопреки законам нынешнего жестокого времени, когда на захваченных бастионах немедленно, с торжествующим ревом срывают чужие флаги и топчут государственные символы, здесь всё осталось по-прежнему. Над древними башнями, трепеща на холодном осеннем ветру, всё так же гордо реяли зеленые османские стяги с полумесяцами. Мы не просто захватили крепость — мы надели ее на себя, как шкуру убитого зверя.

Из самых смуглых, чернявых бойцов моего корпуса были спешно сформированы особые отряды. Мы переодели их в снятую с трупов турецкую форму, намотали тюрбаны, всучили в руки ятаганы. Издали — вылитые янычары. Вот только разговаривать этим «туркам» было строжайше запрещено. Любое гортанное слово могло выдать рязанский или воронежский акцент. Их задачей было лишь молча маячить на стенах, обозначая присутствие гарнизона, пока в Аккерман, ничего не подозревая, стекались вражеские обозы.

Первые четыре дня после резни мы работали как паук, усевшийся в центре паутины. Мы радушно «принимали» турецкие караваны. Измученные долгой дорогой обозники, предвкушая сытный ужин и отдых за толстыми стенами, втягивались в ворота — и пропадали навсегда. Короткий удар в шею, хрип, плеск воды. Идеальная, конвейерная машина смерти. Ну и накопления капитала.

Я все еще думал категориями, что война — это еще и заработок. Нам Россию подымать, нас воевать со шведами всерьез, денег нужно неимоверно много.

Идиллия закончилась, когда к крепости подошел целый турецкий пехотный полк. Этих было слишком много, чтобы перерезать их по-тихому. Завязалась правильная, злая рубка. Мы размололи их, втоптали в грязь предместий, но, к моему бешенству, упустили нескольких человек.

Эти выжившие крысы сейчас наверняка неслись прочь, чтобы раструбить, что Аккерман пал. Что Османская империя с поистине бараньей безмятежностью посылает свои обозы прямо в пасть дьяволу, вместо того чтобы кормить армию, всё еще стоящую на Перекопе.

Напоследок, правда, мы успели громко хлопнуть дверью. В наши сети, словно слепые котята, зашли две галеры и один турецкий фрегат. Они привезли пополнение.

Сцена была достойна античной трагедии: немногочисленные пленные турки, выторговавшие себе жалкую жизнь за предательство, стояли на пирсе под прицелом наших мушкетов. Они кланялись, улыбались, приветственно махали руками сходящим по трапам матросам. А когда корабли опустели — мы захлопнули мышеловку. Рукопашная на палубах была короткой и беспощадной. Ни одной юркой галере не дали выскользнуть обратно в море.

Теперь голландец де Бург мог торжествовать. Русский флот на Черном море прирос одним, пусть не самым мощным, но всё же фрегатом. А уж когда мы выкинем за борт их бронзовые пукалки и установим на палубе тяжелые русские пушки, поставим наши чугунные каронады и смертоносные «единороги», огневая мощь этой посудины возрастет как бы не до линейного корабля второй линии.

Но эйфория от удачи быстро разбилась о скалы суровой реальности. Я собрал военный совет в полутемном, пропахшем старой кровью зале комендантской башни.

— Мы не можем долго сидеть здесь, заперевшись, как мыши в амбаре, — мой голос гулко отражался от каменных сводов. — Но и отдавать крепость обратно врагу я не намерен. Поэтому кому-то придется остаться в Аккермане. Вгрызться в эти камни и отражать все атаки, которые на нас обрушатся. Причем выделить на оборону я могу совсем немного людей. Это будет ад, господа. Да и утвержденный мной план предполагает скорый уход основных сил.

Я замолчал, обводя взглядом лица своих офицеров. Тишина повисла тяжелая, удушливая. Желающих остаться в добровольном самоубийственном заслоне не было.

Меня это кольнуло. Внутри начала закипать темная, холодная злость. Я прекрасно понимал, что играть в демократию в условиях войны — это верный путь в могилу. Но всё же, где-то в глубине души, я жаждал увидеть в своих командирах тот самый первобытный кураж, жажду невозможных побед, отчаянную взаимовыручку. Хотел увидеть стаю волков, а не расчетливых тактиков. Что ж, раз никто не хочет сделать шаг вперед сам, придется ломать через колено. Придется быть тираном.

— Итак. План операции следующий, — я оперся руками о стол, нависая над развернутой картой.

Я начал озвучивать то, что, если мы выживем, непременно войдет во все учебники военного искусства. То, о чем будут до хрипоты спорить седые историки в уютных кабинетах. И даже если мы все сдохнем в этой авантюре, сам факт такой дерзкой попытки перевернет представление о войне. Но я не собирался сдыхать. Я собирался вырвать победу зубами и прирастить славу Российской империи так, чтобы Европа содрогнулась.

— Будем всё просчитывать с дьявольской точностью. Выверять каждый шаг. Но действовать — как удар хлыста. Решительно. Быстро. Беспощадно. Только тогда мы выживем, — сказал я.

Я перевел тяжелый взгляд на командира кавалерии.

— Полковник Румянцев.

Тот подобрался, вытянулся в струну, глядя мне прямо в глаза.

— Ты возглавляешь всю тяжелую и легкую кавалерию. Твоя задача — стремительный марш к Дунаю. Бросок должен быть таким быстрым, чтобы турки даже не успели испугаться. Лошадей не жалеть — там пока хватает свежей травы. Идете налегке. Никаких громоздких обозов. В дорогу — только самое необходимое и немного зерна.

Я сделал паузу, впечатывая каждое слово ему в мозг:

— Слушай меня внимательно, Румянцев. Никаких сражений. Вообще. Не ввязываться в стычки, не тратить время на фуражировку боем. Ваша цель — переправиться через Дунай и смерчем устремиться в сторону Варны. Запомни, полковник: если ты замешкаешься хоть на час, если дашь туркам опомниться и организовать сопротивление на горных перевалах в Болгарии… вы там останетесь. Все. Вы не дойдете, и ты положишь своих людей в узких ущельях, как скот на бойне. Скорость. Дикая, нечеловеческая скорость — вот твой единственный бог в этом походе.

Я выпрямился и снова окинул взглядом присутствующих. В их глазах больше не было нерешительности. В тусклом свете свечей я читал их эмоции, как открытую книгу. Они жаждали этого. Воздух в комнате наэлектризовался от предчувствия грандиозной, кровавой работы. Они настроились.

Но в этом мрачном одушевлении был один изъян. Излишний, парализующий фатализм. Они мысленно уже попрощались с жизнями. Они приготовились красиво умереть за царя и отечество.

Меня это не устраивало. Мертвые герои не берут крепостей.

— И вот еще что, господа, — я понизил голос, но он зазвучал так, что у многих по спине пробежал холодок. — Думать забудьте о смерти. Выбросьте ее из головы. Ее для нас не существует. Чтобы выполнить задачу, нужно выжить.

Я обошел стол, вглядываясь в их огрубевшие, покрытые морщинами и налетом загара лица.

— Мы не идем туда героически умирать, чтобы о нас слагали красивые, сопливые баллады. Мы идем побеждать. Идем покорять. Идем уничтожать врага на его же земле. Вы обязаны выполнить задачу, вы обязаны выжить. А вот потом, когда над Варной взовьется наш флаг… потом, когда Стамбул станет Царьградом, если уж так неймется, можете лечь и подождать, пока Господь вас приберет. Но не раньше!

В гнетущей тишине кто-то хмыкнул. Потом еще один. Напряженные, каменные лица офицеров вдруг дрогнули, и по рядам прокатилась суровая, хищная улыбка. Они верили мне. Абсолютно, безоговорочно, как верят языческим богам войны. Они физически помнили и чувствовали вкус всех тех невозможных побед, которые мы уже вырвали у судьбы. Страх ушел. В зале комендантской башни Аккермана остались только хищники, готовые к броску.

— Обсудим мелочи, чтобы они не стали причиной провала, — сказал я.

А потом началась почти что штабная игра, где я накидывал проблемы, а другие, в частности Глеб и Румянцев, решали их.

— Все, — сказал я, заканчивая наш военный совет. — Готовимся. Завтра придет де Бург с кораблями. Вот и… Бог нам в помощь.

Все собравшиеся засуетились. И я поспешил на выход из башне в числе первых. Мне нужно было увидеть человека, который примчался только сегодня, преодолев, наверное, за рекордное время расстояние от Москвы до Аккермана.

— Касем, — приветствовал я его. — Рад видеть тебя. Рассказывай, как получилось.

Хмурый, точно чем-то недовольный воин рассказал.

— Что гложит? — подобрался я.

— Меня могли видеть. Из дворни Строгонова троих не нашли. Еще, скорее всего, там был кто-то из царской охраны, — сказал он.

Мда… царская охрана сейчас мне не подчиняется. Нет, у меня есть свои люди в окружении царских телохранителей, но не все. Значит…

— Тебя могли узнать? — спросил я.

— Да!

Вновь задумался. А ведь если вскроется, что исполнитель Касем, да еще что он прибыл сразу ко мне… Это провал. И поздно убивать Касема, чтобы замести следы. Так что…

— Ты должен срочно отправляться в Стамбул. Что делать знаешь. И тогда я вымолю, выкуплю твою, да и свою, жизнь у императора, — сурово сказал я. — Выполни, или погибни.

— Сдалаю, — решительно сказал Касем.

* * *

Босфор. Стамбул.

15 октября 1685 года.

Ветер был за русских, наш. Нас несло в сторону Стамбула, прямо в узкую горловину пролива Босфор. Как будто кто-то подталкивал сзади.

Два распущенных на каждой галере паруса в значительной степени облегчали тяжелую работу гребцов. А на веслах сидели не изможденные невольники, а наши бойцы — мощные, специально натренированные парни, проходившие суровую подготовку по гребле. Они целенаправленно качали нужные группы мышц, чтобы вот так, в решающий момент, отрабатывать в едином ритме, с неистовой силой разгоняя тяжелые галеры.

Впереди в предрассветной мгле уже проступали мрачные силуэты. Вернее, еще не самого города, а береговых фортов и крепостей, которые своими батареями должны были наглухо замыкать проход в Босфор. Но время пока было на нашей стороне. Мы имели преимущество, в целом Стамбул спал и не предвещалось для этого города перерождения. Он не знал, что вот-вот может стать Царьградом.

Мы не лезли наобум. Не гадали на кофейной гуще или по путеводным звездам. Мы еще задолго до этого рейда, даже до официального начала войны, скрупулезно собирали разведывательные данные о том, как устроена оборона Стамбула и его портов. Как действуют солдаты гарнизона, сколь основательно и дисциплинировано ведется служба в порту и крепостицах рядом.

Да и во время нашей прошлой дерзкой вылазки, когда мы нахрапом угнали прямо из-под носа неприятеля французский линейный корабль, мы тщательно исследовали местную акваторию. Мы точно знали, где расположены слепые зоны батарей, а где орудий, скорее всего, попросту нет. А их, к слову, больше нет, чем есть. То ли нехватка артиллерии сказывается, то ли османы продолжают считать Черное море своим внутренним озером. Чего же тратить деньги, если угрозы, как считается, нет?

Я уже неоднократно ловил себя на мысли: если в этом мире и существует народ, который мог бы на равных посоревноваться с русскими в эпическом разгильдяйстве, то это турки.

Конечно, строить весь план атаки лишь на вражеской беспечности мы не собирались. Но мы знали наверняка, что внутренний стамбульский порт из рук вон плохо обеспечен безопасностью, ибо наши враги — и, стоит признать, не без оснований — свято верили, что их флот на Черном море абсолютно доминирует. Османы были уверены: у нас просто не хватит сил, и на такую непроглядную глупость, как прямая атака в самое сердце империи, русы никогда не решатся. Историю учить нужно! Уже решались и щит к вратам Константинополя прибивали. Да и мой отряд уже хулиганил в Стамбуле.

И вот сейчас мы шли прямо в их логово на трофейных турецких же галерах, под турецкими флагами с полумесяцем. Причем мы рассчитали всё так, чтобы вернуться как бы именно в тот срок (возможно, опережая график всего на один день), когда и планировалось возвращение в Стамбул этой самой эскадры, ранее захваченной нами.

— Поднажмем, братцы! — негромко раздалось в темноте вдоль скамей.

Это был даже не приказ. Достаточно было вот так, по-свойски, с надрывом попросить, чтобы воины стиснули зубы, еще больше напрягли жилы и налегли на весла с такой яростной скоростью, что, даже не иди мы под чужими флагами, враг просто не успел бы опомниться. Турки физически не успели бы проснуться, протереть глаза, согнать артиллерийские расчеты к пушкам и поднять корабельные экипажи, чтобы выйти нам наперерез.

Впрочем, выходить навстречу было особо и некому. Основной турецкий флот покинул Босфор и ушел в Черное море.

И сейчас на великой геополитической доске происходил грандиозный, кровавый размен фигурами. Турки шли высаживать свой многотысячный десант на Кинбурнской косе. И, судя по всему, они без особого труда захватят хилую русскую крепость, которая там находится. Отдадут должное своему султану.

Ну а мы… А мы бьем прямо в обнаженное сердце Османской империи. Страшно и наотмашь. Вот такой Турецкий гамбит, получается.

Пять галер, под завязку груженые нашими отборными воинами и спешно оснащенные смертоносными карронадами, бесшумными тенями уже вошли в Босфор. Следом за нами шли более крупные калибры. И если бы не густая, спасительная темнота осенней ночи, да не выкрашенные в глухие черные тона борта и паруса, турки уже могли бы заметить в свои подзорные трубы три мощных русских фрегата, несущих нам убийственную огневую поддержку.

Но я твердо рассчитывал, что наша дерзкая маскировка сработает. И пока, до рези в глазах судорожно высматривая сквозь ночную мглу любое шевеление на вражеском берегу, я понимал: всё мы делаем правильно.

И вот он — исполинский султанский дворец Топкапы, мрачной громадой возвышающийся над водами Босфора. Вот грандиозные купола Святой Софии, едва проступающие на фоне светлеющего неба…

— Готовность к высадке! — вполголоса, но жестко скомандовал я.

Тут же те бойцы десанта, что не сидели на веслах и не были включены в эту изматывающую гонку со временем, мгновенно подобрались. Лязгнуло железо, зашуршала амуниция. Люди бесшумно выстроились на палубе в строгом, смертоносном порядке.

Моя головная галера плавно входила во внутренний порт Стамбула. Внезапно от пирсов навстречу нам отделились три небольшие лодки, которые и галерами-то назвать было сложно. Скорее всего, портовые патрули или ночные проверяющие таможенники. То, что они вообще не спали в этот час, уже вызывало немалое удивление.

Мы их пока не трогали. Лоханки медленно приближались, но и мы неумолимо выигрывали метр за метром, сокращая дистанцию до берега и делая вопрос успешного десанта почти решенным.

А где-то там, на суше — искренне надеюсь, что вовремя — к столице Османской империи сейчас должен был прорываться наш большой кавалерийский корпус. Действуя по древнему принципу «всё своё ношу с собой» и не обремененные тяжелыми обозами, они продвигались стремительно.

Последние сведения о местонахождении корпуса, возглавляемого Румянцевым, поступили еще тогда, когда они пересекали Шипкинский перевал. Прошли чисто, без каких-либо потрясений и стычек. Самонадеянные турки даже в страшном сне не могли помыслить о том, что русские регулярные войска способны появиться так далеко в их глубоком тылу. Да и еще в таком количестве и с такой маневренностью, что ни догнать, ни быстро собрать хоть какие-то силы, чтобы противостоять вне крепостей было невозможно.

И тут, когда передовая лодка портовой службы подобралась к борту моей галеры шагов на тридцать, турки наконец-то что-то заподозрили. На посудине вдруг тревожно засуетились, послышались гортанные крики, дозорные начали отчаянно махать руками в нашу сторону.

— Не отвлекаться! Налечь! — сквозь зубы процедил я гребцам, выигрывая каждую драгоценную секунду.

Хотя мы могли бы без особого труда в щепки разнести эти жалкие лоханки бортовым залпом, я медлил. Пока ещё над водами Босфора не прозвучало ни одного выстрела. Пока ещё великий Стамбул спал безмятежным сном, только-только готовясь встретить рассвет.

Рассвет новой истории. Либо мы все героически сложим здесь головы, а потомки назовут нас безумцами, либо эта невероятная по своей дерзости атака увенчается успехом и войдёт в мировые анналы на века.

— Бах!

Тишину ночи разорвал одинокий мушкетный выстрел с одной из турецких лодок. Патрульные уже поняли, кто перед ними, и теперь спешно разворачивались, пытаясь уйти прочь от стремительно надвигающихся галер.

— Не отвечать! Не шуметь! — приглушенно, но властно потребовал я.

Я полагал, что одиночный, беспорядочный выстрел вряд ли будет сходу расценен спящими береговыми батареями как сигнал к смертельной опасности. По крайней мере, они будут еще какое-то время сонно моргать и думать: что же означает этот звук? Не нажал ли какой-нибудь пьяный стражник случайно на спусковой крючок? Или вовсе привиделось.

— Бах! Бах! Бах!

Надежды не оправдались. Вслед за первым выстрелом гулко ударили еще несколько. Турки, понимая, что безуспешно пытаются удрать от наших боевых галер на своих лоханках, в панике начали беспорядочно палить в воздух, поднимая тревогу по всему заливу.

И только когда на берегу, прямо на территории порта, ярким и зловещим желтым пламенем вспыхнул костер — несомненно, зажженный как сигнал общей тревоги, — я понял: маскировка сброшена. Дальше таиться не имеет смысла.

— Пали! — рявкнул я.

Грохнуло. Но это был уже не жалкий мушкетный треск. С бортов наших галер ударил слаженный, сухой и безжалостный залп из нарезных штуцеров.

Двадцать секунд. Всего двадцать секунд понадобилось нашим первоклассным стрелкам. И ни одной живой души не осталось на тех турецких лодках, которые так и не успели уйти. Бойня за Стамбул началась.