Москва.

28 сентября 1685 года.

Черный, удушливый дым все еще струился над обугленными остовами бревен. Русский император Петр Алексеевич неподвижно стоял на пепелище сгоревшей дотла усадьбы Строгановых. Ветер трепал полы его камзола и бросал в лицо серый пепел, но юноша даже не моргал.

Его лицо, слишком рано утратившее детские черты, излучало не по годам холодный рассудок и видимое ледяное спокойствие. Но вот внутри… Там начинали собираться в небольшие завихрени, чтобы соединиться и явить свите императора настоящий ураган страстей. К молодому государю физически боялись подойти. Эта давящая, немая сцена продолжалась уже минут двадцать. Тишину нарушал лишь треск остывающих углей да шорох лопат вдалеке.

— Значит, говоришь, видели тут рядом Касима?

Голос императора прозвучал неожиданно, разрезав тишину, словно удар хлыста. Стоящие в нескольких шагах позади сановники вздрогнули от неожиданности.

— Так и есть, Ваше Величество, — склонив тяжелую голову, хмуро подтвердил Федор Юрьевич Ромодановский.

Петр Алексеевич медленно, до звонкого хруста в суставах, сжал кулаки. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но внутри государя прямо сейчас со звоном осыпалась целая вселенная. Его идеальный мир, тот самый, в котором еще оставалась надежда на честных верноподданных, что не воруют из казны, не режут друг другу глотки в подворотнях и не сбиваются в алчные боярские стаи, — рухнул окончательно.

Этот мир держался лишь на одной-единственной опоре. И эта опора сейчас находилась за тысячи верст отсюда, где-то далеко на юге, добывая кровью и потом славу русскому оружию. Верой в неподкупность и исключительную верность этого человека, молодой государь питался в своем стремлении верить, доверять.

— Что мне делать?..

Вопрос прозвучал вдруг так глухо, так обреченно и надломленно, что совершенно не вязался с привычным, крепким и властным голосом императора. В этом коротком шепоте на секунду проступил просто растерянный, преданный всеми мальчишка.

Двое ближайших вельмож — Матвеев и Ромодановский — бросили друг на друга быстрый, тревожный взгляд. В эту секунду они вдруг с кристальной ясностью осознали собственную уязвимость. Они сами оказались настолько повязаны общими делами с далеким полководцем, что если вырвать его из фундамента русской политики — рухнет всё. Обвалятся колоссальные проекты, которые ни в коем случае не должны были остановиться. А еще и только-только выстроилась шаткая, но пока еще удерживающаяся конструкция политической системы России.

На Стрельчина и его людей были завязаны были огромные, немыслимые деньги. Артамон Сергеевич Матвеев, который в последнее время действительно искренне, до бессонницы радел за казну Российской империи, мысленно сопоставил факты. Он был абсолютно уверен: только один Стрельчин своими немыслимыми схемами позволил насытить государственную казну более чем на тридцать процентов! И старый интриган даже не догадывался, насколько он ошибается в меньшую сторону.

— Схватить этого Касима, — юношеская обреченность испарилась из голоса Петра так же внезапно, как и появилась. Теперь это был голос абсолютного, жестокого монарха. — И четвертовать его тут же.

Матвеев в тени надвинутой шляпы, нелепо на нем смотревшейся треуголки, едва заметно, криво усмехнулся. Он, конечно, прекрасно знал, что у этого царственного волчонка уже прорезались зубы. Но чтобы так отчетливо блеснули смертоносные клыки? Впрочем, Петр Алексеевич уже неоднократно подписывал расстрельные указы, и кровавые казни давно стали привычным развлечением для московской толпы.

— Не отменять ничего! — жестко продолжил государь, глядя на дымящиеся угли. — Я хочу слушать товарищей Стрельчина. Убить Строгонова за день до того, как назначен отчет перед ликом моим людей Стрельчина по хозяйственным делам на землях, вверенных ему в управление.

Петр замолчал. Он даже не подумал сейчас о том, что использует прием, который ему показал Стрельчин. Император перед принятием особо важного решения, особенно касательно судьбы людей, быстро еще раз проматывал правильность его, чтобы не столько обдумать, как поймать эмоцию. Правильно ли это…

— Отписать ему немедленно на войну! Пусть оставляет все армейские дела на своего заместителя и тут же, загоняя лошадей, возвращается в Москву! — все же решился озвучить Петр Алексеевич.

Федор Юрьевич Ромодановский, которого после отъезда наставника Петра назначили исполняющим обязанности начальника Тайной канцелярии, тяжело переступил с ноги на ногу. Как и Матвеев, он поймал себя на поразительной мысли: ему было жаль Стрельчина. Оба прожженных боярина, а ныне министра, словно бы искренне прикипели душой к этому, по сути-то, еще мальчишке. Ведь грозному Стрельчину было от роду двадцать пять лет, а то и меньше.

И умен был, идеями своими делился. Да так, что доходность поместий и Матвеева, особенно Ромодановских, взлетела почти вдвое. А такие тайные знания стоят серебра, как считали бояре.

— Государь… — Ромодановский кашлянул в кулак, пытаясь смягчить приказ. — Может, дадим ему довоевать? А после уж, как вернется с победой, обвинишь его во всем том, что собираешься?

Петр медленно, всем корпусом повернулся к старому безопаснику. Его глаза потемнели, превратившись в две черные бездны.

— Ты услышал волю мою⁈ Или и тебя за конями навоз убирать отправить?

Это был не крик. Это был настоящий, звериный рык, вырвавшийся из глотки, совершенно не детской по своей первобытной ярости.

От этого страшного звука поежились не только двое высших министров империи. Ледяной страх волной прокатился по всему пепелищу. Солдаты и дворовые людишки, что копошились неподалеку в черной грязи, разгребая завалы сгоревшей усадьбы и выискивая легендарное золото и серебро покойного Строганова, разом втянули головы в плечи. Звон лопат мгновенно стих. Люди боялись даже дышать, спинами чувствуя, как над пожарищем нависла тень беспощадного царского гнева.

Петр сорвался с места. Он начал хаотично, по-звериному метаться туда-сюда по выжженному двору, то и дело оступаясь и тяжело спотыкаясь о дымящиеся бревна и раскаленный, потрескавшийся кирпич. Сапоги взметали тучи серой золы.

— Дрянь! Иуда гангренный! Все твари, все воруют, — хрипло ругался он, сплевывая горький пепел.

Что в эти секунды творилось внутри юного Петра Алексеевича, никто из присутствующих не мог даже вообразить. На самом деле в нем с ревом просыпался тот самый темный, безжалостный Зверь, которого так отчаянно пытался усыпить и перевоспитать человек, ставший ныне главной причиной этого гнева — его наставник.

Стоявший неподалеку гвардеец-преображенец, замер, вытянувшись во фрунт, когда к нему вплотную, тяжело дыша, подошел император. В глазах царя плескалось безумие.

— Бам!

Короткий, страшный по своей силе удар кулаком — удар не подростка, а уже сформировавшегося, тренированного в боях мужа — обрушился в челюсть гвардейца. Не менее тренированный солдат, не издав ни звука, рухнул навзничь в грязное месиво из грязи и сажи.

Петр тут же резко развернулся на каблуках. Его хищный, налитый кровью взгляд впился еще в двоих солдат оцепления. Те инстинктивно попятились, сделав пару неуверенных шагов назад, но тут же замерли. Понимая, что бежать от царского гнева бессмысленно, они просто опустили руки по швам и зажмурились, готовясь принять на себя жестокий удар обезумевшего монарха.

— Сын, усмири зверя внутри!

Властный, звенящий тревогой женский голос разрезал установившуюся над пепелищем мертвую тишину.

Петр вздрогнул и обернулся. Сквозь клубы дыма к нему спешила мать. Царица Наталья Кирилловна, которая в последнее время вроде бы отошла от государственных дел и почти не вмешивалась в жесткое мужское воспитание сына, каким-то глубинным, животным материнским инстинктом почувствовала: ее детенышу сейчас невыносимо тяжело. Он загнан в угол, он растерян и сломлен.

Она сама не знала почему, но вопреки всему, бросив незаконченные приготовления к грандиозному театрализованному представлению, что должно было состояться на днях, она приказала гнать карету сюда, к месту пожарища.

Наталья Кирилловна подошла вплотную. Будучи женщиной статной, она все равно была вынуждена приподняться на цыпочки, чтобы дотянуться и крепко поцеловать своего царственного, но такого несчастного сейчас ребенка в перепачканную сажей щеку. Она не понимала причин этой трагедии, но из ее глаз уже катились слезы.

Черный гнев, пожирающий императора изнутри, дрожь его огромных рук, судорожно сжатые челюсти — все те предвестники страшной «падучей» болезни, эпилептического припадка, в который он мог рухнуть прямо сейчас, прилюдно, навсегда поколебав миф о незыблемом могуществе русского трона, — все это вдруг отступило перед теплом волевой женщины.

Петр Алексеевич судорожно выдохнул. Его плечи опустились, и всесильный монарх вдруг горько, навзрыд расплакался, пряча свое ставшее в одночасье таким детским и беззащитным лицо на плече матери, зарываясь носом в ее меха.

— Ну чего ты, свет мой… Разве же ты не понимал, что царствовать — это не дар небесный, это испытание тяжкое? — тихо приговаривала Наталья Кирилловна, гладя его по вздрагивающей спине, словно маленького мальчика. — Ты должен быть сильнее всех обид. Ну а что до твоего любимого генерала и наставника… так не доказано еще ничего. Не руби сгоряча.

В стороне Матвеев незаметно, но чувствительно ткнул локтем в бок стоявшего в задумчивости Ромодановского. Старый безопасник сразу понял намек: момент идеальный, пора вмешиваться, пока царь размяк.

— Ваше Величество, государь… — Ромодановский сделал шаг вперед, почтительно склонив голову. — Царица-матушка правду глаголет. Мало ли что говорят! Не доказано ведь ничего. С плеча-то ты головы быстро посрубаешь, дело нехитрое… Но ведаешь же ты, кто есть Стрельчин! Встал он на защиту твою грудью и в Стрелецком бунте и после, возвысился трудами праведными, показал, что муж он державный, во всем преуспел для блага России. Дай же ему слово молвить! Пусть сам в глаза скажет, он ли это учинил. А что людишки видели Касема… Так, может, людей тех золотом купили, чтобы на генерала тень навести? Врагов-то у него в Москве почитай каждый второй.

Петр медленно отстранился от матери. Вытер рукавом камзола мокрое, измазанное лицо. Глаза его уже не пылали безумием, в них возвращалась стальная, холодная логика уязвленного правителя.

— Григорий Строганов лично просил меня намедни, чтобы я защитил его от нападок Стрельнина… — глухо, возвращаясь в свое нормальное состояние, произнес Петр. — Неспроста он защиты просил. Ох, неспроста… А я… я слово свое дал. И что выходит, что понапрасну? Такова цена слова императора русского?

Гнев окончательно отступил, уступая место прагматичной воле императора. Петр мысленно содрогнулся, осознав, что сейчас, в состоянии аффекта, чуть было не совершил непоправимое — то, о чем бы потом горько жалел до конца своих дней, разрушив собственными руками фундамент новой армии.

Он выпрямился во весь свой исполинский рост. Маска безжалостного самодержца вновь опустилась на его лицо.

— Всё! — отрезал Петр громко, чтобы слышало оцепление. — Продолжать искать богатства Строганова! Землю носом рыть! Особо искать в тайниках — может, не все бумаги сгорели, может, найдутся записи о сделках. А мы…

Царь обернулся к министрам, прищурив глаза:

— А мы сейчас поедем во дворец. И послушаем, как будет отчитываться передо мной младший купеческий сын Фатьянов. Да как запоет главный приказчик стрельнинских земель — Потапка, али как его звать-величать. Велите подать кареты. Живо.

Петр поморщился, вспоминая, что и кареты были подарены ему Стрельчиным, новые, со звукоизоляцией, рессорами, с мудренным отоплением.

— Вот оно, наверное… Вот так оно и нужно, — тихо, но с явным облегчением прокомментировал решение императора Матвеев.

Он тут же обернулся к адъютантам и отдал резкое распоряжение, чтобы немедленно приготовили три кареты и подали их сюда, прямо к изрытому сапогами пепелищу, где еще недавно возвышалась богатая усадьба Строгановых.

Уже через час тяжелая, пропахшая гарью атмосфера сменилась прохладой и строгой роскошью дворцового кабинета. Император, наскоро умывшись и сменив запачканный камзол, вместе с двумя высшими министрами заслушивал доклад. Решалась судьба империи — и судьба одного конкретного человека. На повестке стоял вопрос: какие успехи делает Русская торговая компания, чем она полезна державе прямо сейчас, и главное — какова реальная доходность тех обширных земель, что были отданы в управление Стрельчину.

По центру кабинета, вжав голову в плечи, стоял Потап — главный приказчик стрельчинских угодий и бывший ответственным за развитие государственных земель, данных Стрельчину в управление для поправки дел на них.

Колени молодого приказчика крупно дрожали под длинным кафтаном, а в руках ходуном ходила толстая амбарная книга. Он не смел поднять глаз на императора, но физически кожей чувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд Петра Алексеевича. Этот взгляд резал, как тупой нож по живому. Но деваться было некуда. Сглотнув, Потап продолжил свой доклад:

— Промысел, прозываемый пчеловодством, государь… увеличил доходность на каждую десятину вверенной в управление земли ровно на семь долей. С учетом того, что барином построено три свечных завода, всё, что связано с производством меда, воска очищенного и прочих пчелиных продуктов, принесло в казну… сорок семь тысяч рублей чистыми.

В кабинете повисла звенящая тишина. Сумма была астрономической. Для такого вот заработка.

— Ромодановский, — голос Петра Алексеевича вдруг утратил зловещие нотки. Словно отойдя от утреннего потрясения и страшного эмоционального всплеска, император деловито, с прищуром посмотрел на главу Тайной канцелярии. — А у тебя сколько доход от пчеловодства в вотчинах?

— Так… более двадцати тысяч, Ваше Величество! — приосанившись, словно бы похвастался старый интриган Ромодановский. Хотя Петр прекрасно знал, что эту прибыль министр получил исключительно по наущению и чертежам того же Стрельчина.

— Продолжай! — повелел государь приказчику. Тональность его голоса заметно смягчилась, а грозность во взгляде сменилась жадным государственным любопытством.

Потап снова с трудом проглотил очередной сухой ком в горле. Вопреки тому, что прямо сейчас ему больше всего на свете хотелось провалиться сквозь паркетные доски, он заговорил увереннее:

— С промысла земляного яблока, барином прозываемого «картохой», производился крахмал на новых заводах. Сперва крестьян, конечно, заставляли его есть силой, бунтовали мужики… А нынче уже и заставлять не нужно, ибо распробовали сладость и сытность! Всем старостам было детально рассказано и показано, как сей овощ выращивать. Кроме того, по велению барина было поставлено двенадцать огромных свинарников, в каждом из которых содержится более тысячи готовых к убою свиней. Сие також благодаря картохе, ибо свиньи сало нажирают быстрее и больш обычного перед убоем становятся. Птицемануфактур поставлены для яйца куриного и убоя кур и петухов. Там жа и каптильни, солильни и все нужное.

Петр Алексеевич закусил нижнюю губу. Его пальцы начали отбивать дробь по дубовой столешнице — царь в уме вел подсчет. По всему выходило, что прирост был колоссальным. Сохранить, прокормить и пустить в дело такое количество голов свиней при старом подходе было просто невозможно! Если только не закупать корма за безумные деньги. Значит, система работала сама на себя.

И так было со всем. Потап сыпал цифрами, от которых у старых бояр округлялись глаза. Увеличилось поголовье крупного рогатого скота: коров стало втрое больше, их скрестили с породистыми европейскими телками, что позволило увеличить удои молока почти в два раза. Да, таких коров мало, но они есть и скоро подрастут до того, кабы быки их крыли.

Мало того, приказчик с благоговением доложил, что Стрельчин изобрел какую-то хитрую железную снасть — крутящийся прибор, который позволяет мгновенно разделять молоко на сливки и обрат, а также придумал способ сгущать это молоко с сахаром для долгого хранения!

Двери кабинета распахнулись.

— Испробуй, государь-батюшка! Тушенки нашей, в железо запаянной! Сгущенки сладкой! — голос Фатьянова, младшего купеческого сына, дрожал от гордости, пока он руководил процессией. — А еще привез я сахар, который мы сами, своими машинами делаем из простой свеклы! Здесь же каша кукурузная, масло подсолнечное чистое и рапсовое для ламп… Сыр, не хуже голландского, голандами и сваренный, и ветчина вяленая по новой науке! Парашата называемая… прости государь, прашута.

Приказчики всё говорили и говорили, а слуги, сгибаясь под тяжестью подносов, всё выносили и выносили на приставные столы различные яства. Стеклянные банки, жестяные короба, головки желтого сыра, кувшины с золотистым маслом… Продукты, которых на Руси еще никто отродясь не ведал и не нюхал, но о которых Петр Алексеевич уже читал в смелых прожектах своего наставника.

В кабинете запахло пряным мясом, сладким сиропом и сытным духом нового, невиданного доселе богатства.

— Удалось… Ему это удалось!

Петр Алексеевич с размаху, так что эхо ударило в потолок, хлопнул себя ладонями по коленям. Лицо государя просияло. В голове, словно вспышки, проносились долгие вечерние разговоры. Он вспомнил, как Стрельчин, сидя напротив, терпеливо объяснял ему, упрямому подростку, что он хочет построить. Какие продукты могли бы вывести отсталую Россию на совершенно новый, имперский уровень. Ну и главное — сахар. Свой, не привозной.

Стрельчин говорил тогда простые, но страшные по своей глубине вещи: сила любого государства зависит исключительно от количества сытых верноподданных. От того, насколько простому мужику и солдату хватает еды, и насколько развита медицина, чтобы этот мужик не дох от пустяковой лихорадки.

А всё остальное — дворцовые интриги, золото, боярские обиды — уже не столь важно. И сейчас, глядя на уставленные невиданной едой столы, Петр осознал, что его наставник был абсолютно прав.

Петр Алексеевич медленно вытер губы тонким полотняным платком. Вкус невиданных сладких яств еще оставался на языке, но лицо царя, на мгновение просветлевшее, снова начало каменеть, покрываясь ледяной маской непреклонного самодержца.

— И всё единое, — голос императора ударил по ушам присутствующих, словно пушечный выстрел. — Стрельчина немедленно призвать ко мне в столицу! Гнев мой на него не прошел.

В кабинете словно разом выстудили воздух. Доклад приказчиков только что закончился. У всех присутствующих вельмож в груди уже затеплилась робкая надежда, что после таких фантастических цифр и демонстрации немыслимых богатств, Стрельчину всё-таки удастся избежать царской опалы. Но Петр упрямо подтвердил свое жесткое решение. Бунт и самоуправство он прощать не собирался даже гениям.

Справедливости ради, убитого Строганова в Москве откровенно не любили. И в боярских теремах, и в купеческих гильдиях его считали выскочкой — еще бóльшим, чем когда-то думали о самом Егоре Ивановиче Стрельчине. Строганов кичился своим древним богатством, в открытую заявляя, что может купить любого столичного чиновника со всеми потрохами. Так что особо слез в первопрестольной никто не лил, когда по городу поползли слухи, что спесивый олигарх трагически погиб в огне своей же усадьбы. Многие даже злорадно крестились в углах.

Пока слуги торопливо убирали со столов подносы, Матвеев, стараясь не привлекать внимания государя, незаметно приблизился к Ромодановскому. Старый интриган оттеснил главу Тайной канцелярии в полутень у высокого окна и, нервно теребя кружевной манжет, начал горячо шептать ему прямо в ухо:

— А ты хоть понимаешь, Федор Юрьевич, чем нам всё это грозит? Если, не дай Бог, случится что со Стрельчиным… если царь в горячности голову ему снесет — да у нас же может подняться бывшая Стрелецкая слобода! Там же нынче все от Торговой компании и от Егория Иванович зависят. Он для них как бы не больше, чем государь. Даже Немецкая слобода полыхнет и за оружие возьмется, ибо у Стрельнина там половина мастеров на жалованье сидит, дела великие ведутся!

Матвеев сглотнул, озираясь, и зашептал еще тише, с неподдельным ужасом в глазах:

— А что говорить про армию? Про его «Соколов»? Считай, что лучших, отборнейших бойцов империи! А преображенцы? А семеновцы, которые бок о бок с ним такие победы кровью добывали? Да они же за своего генерала всю Москву на штыки поднимут, и нас с тобой первыми на воротах вздернут!

— Не зуди над ухом, словно муха навозная! — зло процедил сквозь зубы Ромодановский, отстраняясь. Его лицо потемнело от напряжения. — Разве ж я сам, дурак старый, этого не понимаю⁈ Но уповаю лишь на одно: на новые военные победы. Если он с викторией вернется, то уже никак нельзя будет его трогать. Победителей не судят. Даже если Тайная канцелярия сто раз докажет, что это люди Егора Ивановича — да пусть горит этот Строганов в аду! — усадьбу сожгли.

— Да, твоя правда… Хоть бы он победу добыл серьезную. И поскорее, — пробормотал Матвеев, нервно отирая испарину со лба. — Хотя, думаю, пару крепких неприятельских крепостей он уже взял. Уж больно давно от него реляций с юга не было. Тихарится наш орел…

Ромодановский вдруг криво, но как-то очень тепло усмехнулся, глядя на трясущегося коллегу-министра.

— А ты заметил, Артамон Сергеевич? — тихо спросил глава Тайной канцелярии. — Говорим мы сейчас с тобой о нем, словно о сыне своем кровном печемся. Будто один непутевый сын у нас на двоих уродился, а мы его от отцовского ремня отмазать пытаемся.

— Да если бы только на двоих… — горько вздохнул Матвеев, качая седой головой. — У него полстраны в «отцах» да «матерях» ходит. Как только князь Прозоровский прознает, что государь гневается, он первый в ноги царю упадет, побежит просить за Стрельчина. За ним старый Долгоруков потянется — ибо все умные люди за генерала встанут, и Долгоруков против течения не пойдет.

Матвеев сделал паузу, многозначительно подняв палец вверх.

— А там и царевна Софья свое веское слово скажет… И сам Патриарх вступится. Корнями наш мальчишка пророс в державу. Глубоко пророс. Вырвешь — вся Русь кровью умоется.