Москва.

27 сентября 1685 года.

Пять теней в предрассветный час скользили по анфиладам огромной московской усадьбы. Пять безликих силуэтов, ступающих на полусогнутых ногах с мягкостью крадущихся рысей. Их движения были текучими, взгляды — по-волчьи внимательными, выхватывающими во мраке малейшее движение. Время стояло жестокое, и люди, порожденные им, творили акции чрезмерно кровавые, утопающие во мраке закулисных войн.

Но те, кто сейчас методично, комнату за комнатой, превращал богатый дом в склеп, не испытывали ни жажды крови, ни упоения властью. Они были лишь идеальными инструментами. Приказ звучал предельно ясно: пустить красного петуха, выжечь гнездо Строгановых дотла, но не оставить ни единой зацепки. Ни одна живая душа, ни один уцелевший клочок бумаги не должен был даже малейшим намеком указать на то, что ночной пожар — дело чужих рук.

Поэтому действовали с пугающей, хирургической жестокостью. Если приходилось убивать спящую прислугу или охрану, клинки не шли в ход. Широкая рана оставит след на костях, который найдут в пепелище. Смерть несли тонкие, граненые шила. Удар наносился в самое неприметное место, скользя между ребер, точно в сердце. Хруст хряща, короткий вздох — и жертва замирала навсегда. На обугленных телах сыскари потом не найдут следов ножевых ранений. Все спишут на угарный газ и безжалостное пламя.

Касыму до тошноты не нравилось то, что он делает. Вся его человеческая суть, спрятанная глубоко под панцирем дисциплины, вопила о том, что происходящее несправедливо, неправильно, бесчестно. Но рука с зажатым в ней смертоносным шилом не дрогнула ни разу.

Чрезмерная, нечеловеческая жестокость этой ночи была оправдана для него еще до того, как осел первый убитый в караульной. Логика была страшной, но железной: если не сделать все идеально чисто, если дать хоть малейшую зацепку заинтересованным лицам, которые непременно начнут следствие, — грянет настоящая бойня. Погибнут не десятки, а тысячи.

«Я сделаю это, — думал Касым, перешагивая через еще теплое тело лакея. — Но когда мы вернемся, я обязательно посмотрю в глаза Егору Ивановичу и спрошу, зачем понадобилась такая бездна жестокости». Впрочем, он знал ответ. Генерал Стрельчин обозначил проблему. А вот как именно ее решить — это ледяное, бесчеловечное решение принимал уже Игнат.

Шаг. Еще шаг. Дверь в хозяйские покои.

Касым толкнул тяжелую створку, и та беззвучно пошла внутрь. Он переступил порог, мгновенным, хищным взглядом сканируя полумрак спальни, и тут же замер.

Его глаза встретились с бешеным, лихорадочно блестящим в свете луны взглядом хозяина дома.

Григорий Строганов не спал. Какое-то глубинное, звериное чутье, дремавшее в нем со времен бурной молодости, взвыло, заставив вырваться из объятий сна. Он не слышал ни криков, ни шагов, не понимал, что именно происходит, но в груди уже разлился ледяной холод предчувствия. Он стоял посреди комнаты, одетый лишь в исподнее, и как раз собирался шагнуть к двери, чтобы проверить коридор.

Не успел.

Касым молча, одним плавным движением распахнул дверь шире. Он не стал бросаться на хозяина. Вместо этого убийца медленно поднял руку и вытянул палец, указывая на широкую кровать, где, мирно посапывая, спала жена Строганова.

В душной темноте повис тяжелый, звенящий от напряжения безмолвный диалог.

Строганов понял всё. Мгновенно. Окончательно. В глазах ночного гостя читался смертный приговор, обжалованию не подлежащий. Если Григорий сейчас дернется, если закричит, пытаясь позвать уже мертвую охрану, — женщина умрет в муках, захлебываясь кровью на его глазах. Чтобы подарить ей легкую смерть во сне, он должен молчать. Или есть даже шанс спасти? Ее, свою участь далеко не трусливый нынешний хозяин Урала и Предуралья принимал стойко.

На мгновение лицо властного магната исказила гримаса невыносимой муки. По щеке взрослого, жесткого мужчины, скользнула блестящая дорожка слезы. В этот миг отчаяния он истово благодарил Бога лишь за одно — за то, что младшие дети сейчас далеко, в безопасности Пермского края. До них эти тени не дотянутся.

Вместе с принятием смерти к Строганову пришло горькое, сокрушительное осознание собственного поражения. Он готовился к гражданской войне. Ждал, когда с Урала подойдут откровенно боевые, вооруженные до зубов отряды его рода. Готовился сцепиться насмерть со знаменитыми «соколами» — выпускниками стрельчиновской военной школы. Григорий был уверен: тот, кто начинает открытую игру, должен руководить армиями, видеть последствия и биться в поле.

Он думал категориями дивизий и фронтов. А к нему в спальню просто прислали пять теней с шилами. Он даже представить не мог, что в отсутствие самого генерала у того найдутся исполнители, способные провернуть такую ювелирную, почти невыполнимую операцию в самом сердце Москвы.

Строганов медленно опустил руки. Его война закончилась здесь, на ковре собственной спальни.

Где-то там, на границах, империя вела две большие войны. Одна из них и вовсе превратилась в фарс — странное противостояние, где войска стояли лагерями друг напротив друга, а главнокомандующие обменивались любезностями. По столице гуляли слухи, что князь Григорий Григорьевич Ромодановский, демонстрируя рыцарский жест, даже отправлял обозы с провиантом шведскому фельдмаршалу Ашенбергу, не желая, чтобы его достойный визави умер от голода в осаде.

Там, на фронте, генералы играли в благородство и спасали врагов. Здесь же, в глубоком тылу, посреди спящей Москвы, благородства не было. Была только неотвратимая, беззвучная смерть и запах пролитого масла, уже растекающегося по паркету первого этажа.

Касым сделал шаг вперед, поднимая руку с зажатым в ней граненым металлом. Строганов закрыл глаза, подставляя грудь под удар.

Касым жестом приказал хозяину усадьбы выйти из спальни в темный коридор.

Хладнокровно убить спящую, ни в чем не повинную женщину… Нет. Для профессионала, чьи руки по локоть в крови, но чья душа еще не окончательно сгнила в интригах сыска, это было слишком. Касым переступил через невидимую черту, где слепая покорность приказу сталкивалась с остатками его собственной, искалеченной человечности.

Он хотел предложить сделку. Тем более что спящая жена Строганова, разметавшая по подушке темные волосы, каким-то неуловимым изгибом плеч, бледностью кожи вдруг мучительно напомнила Касыму «её». Его тайную зазнобу. Его личное, невозможное, безумное счастье.

Их союз был невообразимым вызовом всему этому насквозь фальшивому сословному обществу. Казалось, сама природа решила зло, но прекрасно пошутить, когда он — инородец, татарин, безродный пес Тайной канцелярии, сильно (хоть и не критично) младше своей избранницы, — до одури полюбил бывшую польскую королеву. И, что было самым невероятным в этой жестокой жизни, она отвечала ему такой же отчаянной взаимностью.

Григорий Строганов на ватных, подкашивающихся ногах переступил порог собственной спальни, выходя в сумрак коридора. В одной тонкой ночной рубашке, босой, съежившийся от могильного холода, сквозившего по дому, всесильный магнат чувствовал себя абсолютно беззащитным. Его бегающий, затравленный взгляд то и дело падал на зажатое в руке татарина длинное граненое шило, тускло поблескивающее в лунном свете.

Касым не оборачиваясь, одним коротким, рубленым жестом свободной руки подал знак четверым своим теням, замершим во мраке галереи. Продолжать зачистку. Силуэты беззвучно растворились в темноте, чтобы сеять смерть дальше.

Сам же командир шагнул вплотную к Строганову.

— Ты всё равно умрёшь, — едва слышным, сухим шепотом произнес Касым. Глаза его сузились. — Ты пошёл войной на командира. Ты убил моих учеников. Ты первым пролил кровь.

Эти слова звучали как обвинительный приговор, но в то же время Касым словно оправдывался. И не перед дрожащим Строгановым, а перед самим собой, пытаясь заглушить голос совести, вопиющий против ночной резни.

— Оставь жизнь жене… — непослушными, побелевшими губами выдохнул Строганов.

В этом сиплом шепоте звучало абсолютное, раздавленное принятие собственного поражения и неминуемой смерти. Хозяин Урала сломался.

— Да, — так же тихо ответил Касым. — Я сохраню ей жизнь. Если ты прямо сейчас отдашь все свои бумаги. Все тайные документы, которые проливают свет на твои схемы, на хищения из казны… И на то, как ты готовился провозгласить себя царем на своей уральской вотчине. Если отдашь — она останется жить.

Касым готов был продолжить давить, готов был пригрозить пытками, чтобы заставить Строганова быстрее выдать тайники, но Григорий… просто обреченно кивнул.

— Все равно нашли бы… я не прятал. Думал, что мой дом — моя крепость… — сказал он.

И этот покорный, мгновенный кивок разом выветрил все остатки сомнений из головы татарина. Тяжесть, давившая на грудь, исчезла. Касым, давно и искренне проникнувшийся великодержавной идеей, вдруг ясно осознал свое предназначение.

Да, он цепной, безжалостный пес самодержавия. Пусть его спустил с поводка генерал Стрельчин, но тот действует во имя защиты империи. А значит — рыльце Строгановых было не просто в пушку. Этот человек, стоящий сейчас перед ним в исподнем, действительно готовил раскол. Он собирался сделать то, что вспороло бы брюхо Российской империи, залив кровью северо-восточные рубежи и оттянув на их подавление целые армии в разгар войны.

Убить такого врага — не убийство. Это казнь.

— Дай ей вот это выпить. Это сильное снотворное. Уснет глубоко, и тогда мои люди незаметно выведут ее во двор, — глухо приказал Касым, извлекая из подсумка темный стеклянный флакон и протягивая его Строганову.

Григорий взял пузырек не сразу. Его пальцы дрогнули. Он обоснованно полагал, что там может быть смертельный яд — изящный способ заставить мужа своими руками отравить жену. Но Строганов поднял глаза и встретился с тяжелым, непроницаемым взглядом татарина. В этих черных глазах не было лжи. Там была лишь ледяная, фатальная решимость довести дело до конца.

Спустя несколько бесконечно долгих минут Строганов вернулся из кабинета. В его трясущихся руках лежала пухлая пачка перевязанных лентами писем и карт. Тайная переписка с английскими и голландскими эмиссарами, чертежи укреплений, планы по отделению Урала — бумаги, источающие концентрированную государственную измену. Там было достаточно крамолы, чтобы посадить самого Григория на кол, а весь его род до десятого колена сослать в такие промерзшие, беспросветные дали империи, откуда даже птицы не возвращаются.

— Это все. Больше только дома, — сказал он.

Касым молча забрал архив, пряча его за пазуху.

Слезы, которых Строганов больше не мог сдерживать, беззвучно катились по его щекам, впитываясь в седеющую бороду. Пошатываясь, как пьяный, он подошел к широкой кровати. Встал на колени. Дрожащей рукой ласково коснулся плеча жены.

Женщина медленно открыла глаза. Сонная, еще ничего не понимающая, не видящая кромешного ужаса, стоящего за спиной мужа, она тепло и доверчиво улыбнулась ему в полумраке.

Григорий судорожно сглотнул вставший в горле ком из битого стекла.

— Выпей это, родная… — прошептал он, поднося к ее губам открытый флакон. — Выпей.

Григорий машинально, словно затравленный зверь, бросил взгляд в сторону полуоткрытой двери. Там, слившись с мраком дверного косяка, неподвижно стоял Касым. Татарин внимательно слушал, что происходит в спальне, ловя каждое слово обреченного хозяина дома. От этого короткого прощания зависело всё. Касым действительно хотел спасти эту женщину — ради призрачной тени своей собственной любви, ради остатков своей совести. Хотел, если только не возникнет ни малейшей угрозы того, что она сможет их обличить.

— Спаси Христос, Гриша… — сонно, с мягкой хрипотцой пробормотала женщина, приподнимаясь на локтях. — А я как раз встать хотела, воды испить. Горло пересохло.

Она взяла флакон из дрожащих рук мужа и жадно сделала несколько глотков. Жидкость имела едва уловимый горьковатый привкус, но в целом почти не отличалась от простой, застоявшейся ключевой воды. Оторвавшись от стекла, она наконец сфокусировала взгляд на лице Григория. Тот, как ни пытался сжать зубы, как ни силился унять бьющую его крупную дрожь и спрятать слезы, не смог совладать с эмоциями. Его лицо исказила гримаса неподдельного, первобытного горя.

— Ты плачешь? Гриша, что случилось? — тревога мгновенно прогнала остатки сна, женщина испуганно подалась вперед, пытаясь откинуть одеяло.

Но зелье, приготовленное в лабораториях тайной канцелярии, не давало осечек. Сильнейший наркотик, помноженный на естественную ночную усталость, ударил по сознанию тяжелым бархатным молотом. Веки женщины дрогнули, глаза закатились, и она бессильно рухнула обратно на подушки, проваливаясь в глубокий, искусственный коматозный сон.

Из коридора бесшумно, как духи мщения, выскользнули двое людей Касыма. Они подхватили обмякшее тело женщины под руки и колени, собираясь вынести ее в ночь. В этот момент тонкий шелк ее ночной рубашки предательски задрался, оголяя бедра.

Для Строганова, застывшего в оцепенении, это стало последней каплей. Извращенный, неуместный в данную секунду инстинкт собственника, аристократическая гордость и осознание позора своего рода заставили его дернуться вперед. Он инстинктивно вскинул руки, желая то ли прикрыть наготу жены, то ли отбросить чужаков, посмевших прикоснуться к его святыне.

Это было ошибкой. Фатальной и последней.

Касым оказался рядом с пугающей, нечеловеческой скоростью. Одно короткое, смазанное движение. Жесткий захват. Сухой, резкий хруст ломающихся позвонков прозвучал в спальне громче чем жесткие движения лучшего рукопашника империи. Потом татарин еще крутанул голову магната и скрутил ему шею.

Григорий Строганов обмяк, как тряпичная кукла. Быстро, милосердно, практически без мучений. Тот, кто дерзнул бросить вызов империи и генералу Стрельчину, рухнул на ковер у собственной постели со сломанной шеей.

Спустя десять минут усадьба запылала.

Время для акции было подобрано с дьявольским расчетом. Словно сами темные боги жаждали кровавой жатвы именно в эту ночь. За окнами ревел шквальный ветер, стеной обрушивался ледяной ливень, с небес с оглушительным треском била гроза. Во мраке то и дело вспыхивали ослепительные, ветвистые росчерки молний, озаряя мертвые тела на паркете.

Богатая усадьба Строгановых, выстроенная с купеческим размахом, не была оборудована громоотводом — новинкой, которую лишь недавно стали устанавливать на высоких московских крышах для защиты от подобных бурь. Завтра утром ни у кого — ни у зевак, ни у дотошных следователей — не возникнет и тени сомнения: это просто чудовищное стечение обстоятельств. Гнев стихии. Удар молнии, пожравший и самого Строганова, и всю его прислугу.

А чудесное спасение жены… Да, у нее наверняка будут вопросы. Будет истерика и провалы в памяти. Но Касым, с холодным рассудком хищника прокрутивший в голове всю операцию до мельчайших деталей, знал: свидетельств нападения не осталось.

Помещения зачищены идеально, все охранники и слуги мертвы. Искать убийц в куче пепла никто не станет. Москва не раз горела дотла, и, возможно, теперь закон о каменной застройке начнут исполнять строже — вот и весь политический итог этой ночи.

Касым покинул дом одним из последних. Внутри уже занимался настоящий ад. Щедро разлитое по коридорам и лестницам ламповое масло лишало дом малейшего шанса на спасение. Огонь не ограничится одной комнатой — он сожрет всё. Мебель красного дерева, персидские ковры, картины…

Где-то там, в подвалах и тайниках, сейчас плавилась колоссальная, сумасшедшая по нынешним меркам казна рода Строгановых. Целый миллион рублей золотом и серебром. Люди Касыма прихватили с собой лишь горсть мелких драгоценностей. Касым видел эти сундуки, но приказ был непреложен: вынос таких богатств демаскирует операцию. Если золото пропадет, все поймут, что это был налет. Ходили легенды о том, какие огромные деньги привез Строгонов в Москву, это было одной из причин, почему он был назначен министром — он мог обеспечивать свое министерство несколько лет к ряду.

Ради сохранения тайны миллион должен был превратиться в лужу расплавленного металла под рухнувшими перекрытиями. Ну или не расплавленного, скорее всего. Вряд ли жара хватит, чтобы расплавить золото.

Ливень мгновенно промочил черную одежду Касыма до нитки. Он шел по грязной брусчатке, только-только выложенной в этом районе Москвы. Шел не оглядываясь.

— Я смотрю, тебя что-то гложет? — глухо, из-под надвинутого капюшона спросил Игнат.

Он ждал группу в узком, темном переулке, метрах в трехстах от усадьбы. Отсюда уже было видно, как над крышами поднимается багровое, пульсирующее зарево, подкрашивая низкие тучи в цвет свежей крови.

Касым остановился. Вода ручьями стекала по его лицу, смывая копоть, но не способная смыть тяжесть с души. Он поднял пустой, свинцовый взгляд на Игната и ответил с абсолютной, звенящей обреченностью в голосе:

— Я уже смирился с тем, Игнат, что Аллах никогда не пустит меня в рай.

— Зато в аду мы будем лучшими, — равнодушно бросил Игнат.

Фраза была чужой. Она принадлежала генералу Стрельчину, но сейчас, в этом заливаемом дождем московском переулке, в устах начальника тайной службы она прозвучала как железобетонный постулат. Как единственно возможный закон их выжженного мира.

Игнат оставался пугающе хладнокровным. Его лицо, скрытое тенью капюшона, походило на посмертную маску. В отличие от Касыма, он не рефлексировал. Он помнил, что на этой невидимой войне кровь лилась с обеих сторон. Строгановы первыми перешли черту, убив людей из группы Касыма и не только.

Переговоры об обмене пленными — словно речь шла не о внутренней грызне кланов, а о столкновении двух суверенных держав — зашли в глухой, безнадежный тупик. Григорий Строганов, возомнивший себя удельным князем, слишком высоко задрал цену. Он не желал терять активы, не хотел отдавать пленных, за которых бился Стрельчин.

Хозяин Урала требовал серьезных политических уступок: чтобы генерал даже думать забыл соваться со своими заводами со Среднего Урала на Северный. И уж тем более Строганов намеревался костьми лечь, но не позволить стрельчиновским людям пустить корни на Южном Урале, где, по упорным, будоражащим кровь слухам, уже нашли первое золото.

Строганов играл по-крупному. И проиграл всё. Жизнь, империю, род.

Выиграли в этой мясорубке, пожалуй, лишь те самые пленные стрельчиновцы, которых не так давно тайком доставили в Москву. И еще парадоксальным образом выиграли пленные люди самих Строгановых. Вне зависимости от того, как закончилась бы эта ночь для клана солеваров-монополистов, участь их захваченных бойцов была уже предрешена холодной логикой Стрельчина.

Игнат знал план: эти крепкие, битые жизнью уральские мужики не пойдут на плаху. Их отправят в Ростов, а оттуда, в кандалах и под конвоем, передадут в ведение так называемой «Американской компании». Это колоссальное предприятие генерал Стрельчин заложил перед самым своим отъездом на театр военных действий. И теперь, даже до официального открытия и освоения Русской Америки, туда требовалась свежая кровь. Строгановские боевики станут первыми колонистами и охотниками. Новой империи нужны были цепные псы для новых, диких земель.

Тяжелый, сизый саван удушливого дыма начал накрывать центр Москвы. Ливень не сдавался, с яростью обрушивая на город тонны воды, вскрывая и тут же смывая в сточные канавы тайны этой страшной ночи. Гроза рвала небеса на части. Внутри особняка ревел огненный шторм, пытаясь вырваться наружу, проломить крышу и перекинуться на соседние дома. Но стена дождя била его по загривку, не давая разгуляться. Вода и пламя сцепились в хтонической схватке.

От этого дом не горел открытым пионерским костром — он чудовищно чадил. Густой, маслянистый, черный дым расползался по улицам, проникая в щели окон. Завтра, а может и следующие несколько дней, столице Российской империи будет крайне тяжело дышать. Москвичи будут кашлять пеплом сгоревшего миллиона.

Издали, сквозь шум ливня, прорвался тревожный, надрывный звон колокола. По залитой грязью брусчатке на всех парах, разбрызгивая лужи, мчалась красная дежурная пожарная телега. Звон набатом извещал жителей сонных кварталов о том, что их постели отменяются — нужна помощь.

Это было еще одно новшество, продавленное генералом Стрельчином, который беззастенчиво влез грязными сапогами в епархию и бюджет московского губернатора. В столице появилась регулярная пожарная служба. Пока немногочисленная, состоящая из жестких, обученных мужиков.

Но их главная задача заключалась даже не в том, чтобы самим лезть в пекло, а в грамотной организации хаоса. По новому уставу, заслышав набат, обыватели были обязаны высылать свою челядь, а то и бежать сами к месту возгорания. Пожарные служители выступали командирами этого ополчения. Они точно знали, где находятся расставленные по всей Москве склады — более сотни сараев, забитых песком, ведрами, баграми, войлочными щитами и топорами. Всем тем, что могло спасти город от выгорания.

Но сегодня топоры и песок были бессильны. В коридорах усадьбы было пролито слишком много «земляного масла» — густой, черной бакинской нефти. Смешанная с жиром, она впитывалась в дерево намертво. Усадьба была обречена выгореть дотла, оставив после себя лишь оплавленные кирпичи и обугленные кости.

Игнат стоял в тени и молча смотрел на зарево. Он не видел тех убитых людей в спальнях и караульных. Его рукам сегодня не пришлось методично, удар за ударом, умерщвлять спящих, казалось бы, ни в чем не повинных слуг строгановского рода.

Может быть, поэтому он оставался так спокоен. А может, причина крылась глубже. Сердце бывшего скомороха, фигляра, плясавшего на пирах еще царя Алексея Михайловича, а ныне — безжалостного начальника тайной службы, давно и окончательно зачерствело. Оно превратилось в сухой, нечувствительный комок мышц, покрытый коркой цинизма.

В этой черной, бездонной яме его души оставалось лишь одно крохотное светлое пятно — место для его крестницы Аннушки. Возможно, еще для ее маленькой дочки, способной своей улыбкой заставить дрогнуть лицевые мышцы старого убийцы.

И, пожалуй, там было место для самого генерала Стрельчина. Человека, которого Игнат когда-то искренне уважал, но сейчас — откровенно, до животной дрожи побаивался. Игнат свято верил: Стрельчин — это единственный человек в империи, которого нужно бояться всем без исключения. И если генерал сказал сжечь — значит, Москва будет дышать пеплом.

— Мы всё сделали правильно, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом произнес Игнат.

Он тонко чувствовал людей. Видел, как Касыма грызет изнутри вина, как ломает татарина осознание содеянного, как трещит его броня. И Игнат попытался залить эту трещину холодным государственным цементом, напоминая о целесообразности. Иначе было нельзя.

Касым медленно отвернулся от багрового зарева, полыхающего над крышами, и перевел взгляд на начальника тайной службы. Вода ручьями стекала по его скулам.

— Я отправляюсь на войну, — глухо, но с железобетонной твердостью сказал он. В его словах не было ни просьбы об отставке, ни вопроса. Только жесткая, выкованная в крови констатация факта. — Там мне всё понятно. Там враг стоит с оружием в руках, смотрит тебе в глаза, а не спит в постели. А ты…

Касым сделал паузу, желваки на его лице нервно дернулись.

— … А ты воспитай себе и найди другого исполнителя для таких вот грязных дел. Мои руки для резни в спальнях больше не годятся.

В темном, заливаемом ливнем переулке повисла тяжелая, почти осязаемая тишина, сквозь которую пробивался лишь шум дождя, треск пожираемого огнем дерева да далекий набат. Два волевых, смертельно опасных хищника скрестили взгляды. Это была безмолвная битва. Глаза Касыма, полные мрачной решимости, затаенной боли и скрытого вызова, буравили черные, мертвые, как вода в заброшенном колодце, глаза бывшего скомороха. Игнат оценивал, не сломался ли инструмент окончательно, не стал ли Касым угрозой, которую нужно устранить прямо здесь, в грязной луже. Касым ждал, напряженный как сжатая пружина, готовый ко всему.

Наконец, Игнат едва заметно прикрыл веки, гася искру конфликта. Инструмент не сломался. Просто затупился для тонкой работы в тенях.

— Да. Я понял тебя, — сухо уронил начальник тайной службы. Голос его звучал как шелест сухих листьев. — Можешь забирать всех своих людей. Прямо сегодня. И отправляйся на юг.

Игнат сделал шаг навстречу, стирая дистанцию, и заговорил тише, так, чтобы слова не улетели дальше их двоих:

— Если всё идет по плану, Командир готовится там к большим делам. Грядет настоящая буря. Помоги ему в этом. На полях сражений от тебя будет больше толку, чем здесь, в сомнениях. Да и находиться сейчас в Москве тебе действительно не стоит.

Игнат бросил короткий взгляд в сторону пылающей усадьбы. На его губах мелькнула тень циничной усмешки.

— Будет грандиозный скандал. Пепел еще не остынет, а столица уже захлебнется от шепотков. И я уверен, что государь почует неладное. Смерть всей верхушки Строгановых не спишут на одну лишь грозу. Он обязательно привлечет следственную комиссию, прикажет рыть землю носом, чтобы докопаться до истины, — казал Игнат.

Он снова посмотрел в глаза Касыму, и в его взгляде мелькнуло пугающее, абсолютное могущество человека, дергающего за нити империи.

— Но ты об этом не волнуйся. Езжай с чистым сердцем. В этой комиссии, как и в любой другой, будут сидеть наши люди. И если вдруг какая-то ретивая ищейка возьмет не тот след и свернет на опасную тропинку, поверь… у меня всегда найдутся рычаги, чтобы заставить следствие повернуть туда, куда нужно мне. Они найдут ровно то, что я позволю им найти.

Касым не проронил больше ни слова. Слова потеряли смысл в этом царстве пепла и лжи. Он лишь коротко, тяжело кивнул головой. В этом жесте было всё: прощание с Москвой, прощание с тенями тайной канцелярии и готовность смыть ночной позор кровью на настоящем фронте.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь. Черный силуэт убийцы, жаждущего искупления, быстро растворился в плотной пелене дождя, оставив Игната одного на фоне пылающего погребального костра, в котором догорала эпоха Строгановых.