Переправа у Днепра.

18 сентября 1685 года.

Мелкий, колючий дождь безжалостно хлестал в лицо, а порывистый ветер с реки заставлял щуриться до боли в глазах. Хмурое, покрытое грязными синими облаками небо нависло над нами, словно крышка гигантского гроба. Но я сидел в седле прямо, как вкопанный.

Мой гнедой скакун нервно переступал копытами, всхрапывая и прядая ушами от близких разрывов, но я властной рукой натягивал поводья, заставляя его стоять. Сейчас, на виду у тысяч солдат, я должен был излучать абсолютную, монументальную уверенность — то превосходство хищника, с которым только и можно бить врага. Войска должны видеть не сомневающегося человека, а отлитого из бронзы бога войны.

Повернув голову направо, я с невольным облегчением выдохнул: добрая половина моей армии уже благополучно форсировала Днепр. Темные ленты пехотных колонн и тяжело груженные обозы медленно, но верно втягивались на противоположный берег.

Но оставалась проблема. Арьергард, который прямо сейчас, утопая по колено в грязи на этом берегу, сдерживал яростные накаты османской конницы, выигрывая время для переправы основных сил. Бросать их на растерзание было никак нельзя — ни по законам чести, ни по законам тактики.

Я наклонился с седла к своему адъютанту.

— Румянцев! — рявкнул я, перекрывая вой ветра. Офицер тут же подобрался, ловя каждое слово. — Бери два полка драгун и полк кирасир. Выдвигаешься на рысях и всем своим видом показываешь, что будешь бить в левый фланг неприятеля. Разверните строй пошире, поднимите грязь! Как только османы дернутся навстречу — уходишь по дуге вдоль берега Днепра и резко уводишь полки на второй понтон. Понял меня?

— Так точно, господин командующий! — козырнул Румянцев, разворачивая коня.

Вряд ли, конечно, турецкий сераскир клюнет на эту уловку как мальчишка. Но и проигнорировать угрозу флангового удара тяжелой кавалерии он просто не имеет права. Следовательно, он будет обязан ослабить свой давящий на наш арьергард центр, перебрасывая резервы налево. А нам только это и нужно — выиграть еще полчаса времени.

Я вглядывался в пороховой дым, стелющийся над полем. Складывалось стойкое впечатление, что как только турки нарвались на наш первый, по-настоящему жесткий отпор, они потеряли кураж. Начали действовать боязливо, с оглядкой, словно ожидая ловушки.

Уж не знаю, становлюсь ли я в этом времени великим полководцем или просто остаюсь здравомыслящим человеком с холодной головой, но если бы мы сейчас играли в шахматы, и я играл за «черных» — за турок, — я бы не медлил ни секунды. Я бы сделал ход конем. Бросил бы всю массу закованных в броню сипахов прямо на наши переправы, пока мы еще не успели расчехлить и установить на новых позициях артиллерию.

Да, плотный, убийственный огонь моих штуцерников, засевших в прибрежных кустах, выкосил бы добрую половину их тяжелой конницы. Но у выживших были бы все шансы на плечах нашего отступающего арьергарда ворваться на понтоны, изрубить саперами переправы и скинуть половину моей армии в ледяные воды Днепра. Это был бы кровавый, самоубийственный, но победный для них маневр.

Однако турки медлили.

Взятый давеча очередной пленный рассказывал, что меня уже стали прозывать Шайтан-Глеба. Ну и пусть. Так-то лучше, когда враг заведомо думает о поражении.

Вот и сейчас. Могли бы нас если не победить, это не возможно, то сильно потрепать. Играть в эти мысленные шахматы, анализируя неиспользованные шансы противника, было чертовски увлекательно. Но реальность такова, что ходы здесь я должен делать за «белых».

В целом, вся кампания моего корпуса была грандиозным блефом. Наш дерзкий марш-бросок в сторону Дуная, который я, конечно же, громогласно и пафосно в приказах назвал «Походом на Константинополь», был чистой воды авантюрой.

По факту, чтобы реально дойти до Царьграда, нам предстояло бы форсировать еще три полноводных артерии, а потом прорубаться сквозь узкие горные ущелья Балкан, где каждый камень может стрелять, и достаточно наверное только одной дивизии, чтобы сдерживать весь мой корпус. Если говорить коротко: наши политические желания пока совершенно не совпадали с логистическими возможностями.

Но я сделал ставку на психологию. Я рассудил так: пока огромная, неповоротливая вражеская армия, собранная султаном с лесу по сосенке, намертво завязла в позиционной мясорубке за Перекоп, мой стремительный прорыв к столице империи вызовет в Стамбуле панику. Это было то самое наглое решение, которое при удачном стечении обстоятельств могло принести небывалые геополитические дивиденды.

Ведь я прямо кричал, что на Стамбул иду, даже намеренно дали удрать некоторым захваченным нами туркам, якобы случайно услышавшим нужную информацию. Нужную нам.

И поначалу всё шло как по маслу. Несколько дней мы стремительно шли к Днепру, практически не встречая серьезного сопротивления. Нас лишь сопровождали, кусая за фланги, летучие разъезды легкой татарской конницы. Хотя кто кого еще кусал. У нас и башкиры и калмыки были очень неплохи, отсекали всех конных врага.

Но вот тут, у самой реки, нас и поймали.

И нет, турок не было больше ни количеством ни качеством. Они не были сильнее нас в открытом поле. Но тот, кто командовал этими конными соединениями, оказался далеко не дураком. Он не стал бить нас в лоб на марше. Он дождался идеального момента — когда мы растянулись, когда половина армии повисла над водой, потеряв маневренность. Турки ударили именно тогда, когда мы начали переправу. Правда все равно упустили свой шанс.

Воздух внезапно разорвало с такой силой, что лошадь подо мной присела на задние ноги.

— Бах!.. Бах!.. Бах!..

Земля содрогнулась. Над позициями нашего арьергарда расцвели огненно-черные бутоны. Это наконец-то подали голос мои «единороги». Выкаченные на прямую наводку гаубицы начали в упор рвать турецкие порядки картечью, превращая османскую кавалерию в кровавое месиво.

Битва за Днепр входила в свою самую острую фазу.

Они всё же решились. Видимо, турецкий сераскир осознал, что окно возможностей стремительно захлопывается, и бросил массу своей конницы в атаку именно сейчас, когда наши орудия уже были выставлены на прямую наводку. Это был жест отчаяния.

— Вот так, Глеб, поступать никогда нельзя, — не оборачиваясь, бросил я стоящему чуть позади молодому офицеру, моему толковому ученику. — Полчаса назад если бы он сделал то, что сейчас, то был бы шанс. Нынче, нет.

— В ловушку загоним? — спросил он.

Стоявшие рядом другие офицеры уставились на меня в ожидании ответа.

— Нынче узрим. Такое развитие может быть, — ответил я Глебу.

Я бы с удовольствием сделал его своим заместителем, начальником штаба, но Глеб пока чинами не вышел — сожрут завистливые полковники. Ну пусть не завистливые, ибо я подобрал, на мой взгляд, отличную команду. Но нельзя же в обход всех. Приходилось держать его при себе адъютантом, натаскивая в горниле реальной войны.

Турки, наконец поняв, что мы успеваем переправиться, пошли ва-банк. Они осознали, что нам придется бросить часть орудий арьергарда, а возможно, и пожертвовать парой тысяч пехотинцев на этом берегу, и потому начали массированную, самоубийственную атаку прямо по центру нашего построения. Земля загудела под копытами тысяч сипахов и разношерстных конных отрядов, подвлястных османов этносов.

Оценив обстановку, я мгновенно изменил план.

— Догнать Румянцева! — рявкнул я ординарцу. — Передать: отставить отход к понтону! Развернуть полки и рубить во фланг! Башкирам изготовиться идти вслед за Румянцевым!

Ординарец, пришпорив коня, сорвался с места, разбрасывая комья грязи. Я же впился взглядом в подзорную трубу. Левый фланг турок, откуда они только что сняли лучшие эскадроны для удара по нашему центру, был теперь совершенно оголен.

Я сжал кулаки до хруста в суставах. Враг совершил классическую, фатальную ошибку. Они вложили всю свою ярость, всю массу в прорыв по центру. Сейчас их острие с остервенением билось о наши первые ряды, не подозревая, что на второй линии, за замаскированными фургонами, их уже ждут заряженные двойной картечью гаубицы.

Надо было отдавать очередной приказ, но я ждал. В голове, словно безжалостный часовой механизм, стучал метроном. Я высчитывал секунды и метры.

— Еще немного… ну же, давайте, еще чуть-чуть… — лихорадочно шептал я себе под нос. Я перестал замечать секущий дождь и холодный ветер, лишь машинально протирал большим пальцем залитую водой линзу подзорной трубы.

Нужно было заманить их. Втянуть этот бурлящий котел вражеской конницы чуть глубже в наш центр. Заставить их опьянеть от иллюзии прорыва, чтобы они окончательно забыли о своем левом фланге, который вот-вот станет легкой добычей для разворачивающихся полков Румянцева.

— Сигнальщикам! — мой голос хлестнул, как выстрел. — Поднять красные вымпелы для первой линии! Массированный залп и немедленный отход за фургоны! Штуцерникам — бить только по коням! Замедлить их!

Красные флаги взмыли над нашими позициями. И в ту же секунду передовая линия взорвалась.

— Баах! Бах-бах-бах!

Слитный, громоподобный рык десятков тяжелых «единорогов» разорвал барабанные перепонки. Чугунная картечь, словно гигантская коса, прошлась по передним рядам турецкой кавалерии, вырывая в их строю страшные, кровавые просеки.

А дальше произошло то, что заставило бы любого европейского генерала схватиться за сердце. Наши пушкари первой линии, даже не пытаясь спасти тяжелые орудия, побросали всё — банники, запалы, даже собственные мушкеты.

Как их и учили на изнурительных тренировках, они сорвались с места и рванули к спасительной второй линии вагенбурга. С такой невероятной скоростью, с какой драпали мои артиллеристы, можно было бы выигрывать олимпийские спринты в двадцать первом веке. Никакого ложного геройства. Орудия — лишь железо, а вот обученный расчет — на вес золота. Да и отобьем мы после все свое, да и чужое прихватим.

Одновременно с этим из прибрежных зарослей и из-за повозок по-особенному, холодно и методично, начали работать мои штуцерники-винтовальники.

На войне есть колоссальная разница между тем, чтобы просто убивать врага, и тем, чтобы ломать темп его атаки. Сейчас мишенью были не люди. Тяжелые свинцовые пули с хрустом дробили кости крупным, породистым животным.

Передние шеренги турецкой конницы внезапно споткнулись. Убитые в галопе лошади с истошным ржанием кувыркались через голову, сминая под себя всадников. Турецкие сипахи были великолепными наездниками, они пытались перепрыгивать через заваливающихся товарищей, но строй уже посыпался. Образовывались горы бьющегося в агонии мяса. Враг катастрофически терял темп.

Именно эти отвоеванные кровью секунды позволили запыхавшимся пушкарям добежать до второй линии и нырнуть под прикрытие ощетинившихся штыками фургонов.

Турки увязли. Они остановились перед заграждением из собственных мертвых коней.

А в это время слева, сотрясая землю, уже разгоняла свой смертоносный маховик русская тяжелая кавалерия. Пошел Румянцев.

Конечно, для драгун это была совершенно нетипичная атака. По всем военным канонам им бы следовало спешиться, выстроить линию и дать ружейный залп. Но на войне учебники пишутся кровью победителей.

Учитывая идеальный момент, я осознанно решил использовать этот род войск не по прямому назначению. Драгуны и закованные в латы кирасиры, сбившись в единый стальной кулак, на полном скаку, с обнаженными палашами, врезались в беззащитный, оголенный левый фланг турецкой армии.

Ловушка захлопнулась.

Следом за тяжелой кавалерией, издавая леденящий душу гортанный вой, с места сорвались башкирские отряды — те самые дикие степные сотни, которые еще не успели втянуться на понтоны. Их легкие, выносливые лошадки рванули наперерез отступающему врагу.

А в центре в этот момент начался настоящий ад.

Замаскированные фургоны второй линии резко раскрылись. Пологи тяжелой ткани разлетелись в стороны, открывая хищные зевы передвижных многоствольных картечниц. Мое личное нововведение. Каронады на колесах.

Воздух разорвался треском сплошного, несмолкающего грохота.

Невообразимое количество свинцовых и стальных шариков плотным, жужжащим роем ударило в наседающую турецкую кавалерию в упор. Это был уже не бой. Это была бойня. Та самая безжалостная, индустриальная скотобойня из моего будущего, где методично забивают тысячи животных. Первые ряды османов просто перестали существовать — их сдуло, разорвало в клочья, превратило в кровавую пыль.

Кровь мгновенно залила весь пологий берег Днепра, куда только дотягивался мой взгляд через окуляр подзорной трубы. Грязь под копытами стала красно-бурой, чавкающей кашей. Сама великая река у берега начала стремительно окрашиваться в жуткие алые тона; сильное, холодное течение подхватывало тела и уносило прочь всё новые и новые порции человеческой и лошадиной крови.

И ровно в эту секунду — когда враг был ослеплен ужасом, когда он увяз в трупах собственных товарищей, не имея возможности ни откатиться назад, ни перестроиться для отражения новой угрозы, — во фланг им врезались полки Румянцева.

Если смотреть на бумажные сводки, три русских кавалерийских полка против огромной турецкой массы казались смехотворным аргументом. Но война — это не математика. Это психология.

Когда животный страх накрывает с головой, когда ты видишь, как на твоих глазах в кровавые ошметки рвет сотни твоих братьев по оружию, когда твой обезумевший конь скользит по их выпущенным кишкам, а вокруг стоят нечеловеческие, звериные вопли боли… В такие моменты даже горстка свежих вражеских сил, бьющая из слепой зоны, кажется несокрушимой лавиной. Психика ломается.

Турки дрогнули. А затем побежали.

Бежали страшно, давя своих же. Наши спешившиеся драгуны хладнокровно, как в тире, расстреливали их вслед. А тяжелые русские кирасиры, набравшие колоссальную инерцию разгона, врезались в толпу бегущих, рубя направо и налево, догоняя всех, кто не успел вырваться из мясорубки первыми. Паника множила потери врага в геометрической прогрессии.

А следом, пустив коней в галоп, с горящими глазами и жаждой трофеев, неслись башкиры. Они настигали деморализованных османов, ловко арканили их, сбивали на землю и вырезали, собирая свою кровавую жатву.

Я медленно опустил подзорную трубу и с сухим щелчком сложил ее.

— Победа, господа, — абсолютно спокойно, ровным голосом произнес я, не оборачиваясь к застывшей свите. — Приказываю трубить отбой. Всем кавалерийским частям немедленно вернуться на позиции и продолжить переправу. Вы все прекрасно знаете, что в одном дне пути отсюда на нас идет свежая вражеская пехота. К ночи мы должны быть на том берегу всем корпусом.

— Мы бы и их одолели, — возразил мне Глеб.

— Да… но ты мысли стратегически. Нам большая победа не нужна. Тогда враг прекратит преследование, мы не выманим его дальше. И тут накосили не меньше четырех тысяч неприятеля. Пусть пока думают турки, что могут выиграть эту войну. И они бегают за нами и теряют санитарными потерями очень много, — объяснял я.

Мы были с Глебом уже одни, ну если не считать Меншикова, который все время внимательным образом слушал мои поучения Глеба. И я думаю, что не зря. Будет из него хороший генерал.

Офицеры же бросились выполнять приказ.

Надо отдать должное — управляемость войсками в моей армии сейчас была на недосягаемом для этой эпохи уровне. Жесткие, порой жестокие меры, принятые мной ранее, давали свои плоды. Даже недавний показательный арест двух влиятельных башкирских старшин, которые вздумали проявить степную строптивость и попытались оспаривать приказы, возымел феноменальное действие. Я тогда дал понять: для меня нет авторитетов, кроме воинского устава.

В итоге сейчас любой приказ исполнялся молниеносно. Уже через полчаса запели горны, и даже опьяненные кровью башкиры, погнавшиеся было за османскими недобитками, послушно развернули коней. Они деловито встали в общую очередь на понтоны, гордо потрясая богатыми трофеями — расшитыми седлами, кривыми саблями в серебряных ножнах и снятыми с убитых кошельками.

Ближе к полуночи, под скрип телег и ругань саперов в свете чадящих факелов, мой корпус благополучно завершил форсирование Днепра.

Я стоял на правом берегу, вглядываясь в черную воду. Конечно, впереди нам предстояла еще одна тяжелейшая переправа — через полноводный Днестр. Но я был почти уверен, что немедленной погони за нами не будет. Во-первых, мы идем куда быстрее, чем любые тяжелые пехотные соединения османов. А во-вторых, мы только что хладнокровно истребили изрядную часть их маневренной кавалерии.

И самое главное — этим дерзким прорывом и кровавой баней на берегу Днепра я, как и рассчитывал, оттянул внимание сераскира, а может и самого визиря на себя. А значит, мы в значительной степени обеспечили устойчивость наших оборонительных порядков там, далеко позади, на истекающем кровью Перекопе.

Шахматная партия продолжалась, и инициатива была в моих руках. Скоро Днестр и там просто некому нам перекрыть дорогу. А еще там могут и должны вступить в бой еще и поляки.

Я не говорил никому, и не добивал турок и сильно быстро не уходил от погони, чтобы привезти «паровозиком» немного врагов и полякам. А то что это они? Неровен час заскучают. Да и пусть окончательно уже в бессилье впадут.

От автора:

Новый хит от Дамирова!

Самый опасный маньяк страны сбегает из мест заключения. Остановить его может только следователь Илья Мороз. Но он давно ушёл из системы, прячется в глухой деревушке и доит козу

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/580210