* * *

Москва.

14 августа 1685 года.

Я толкнул тяжелые, обитые медью двери так, что они с грохотом ударились о стены. Секретари в приемной шарахнулись по углам, но мне было плевать на политес. Я не мог уехать на театр военных действий из-за одного идиота, который решил в войнушку поиграть.

Благо, что уже немного поигрались в усобицу. И то, что из этого получается, не думаю, что может порадовать моего врага. Ответка случилась. И возможно, что это не последний мой удар по одному зазнавшемуся «владетелю Урала».

Кабинет главы горного и промышленного министерства провонял дорогим голландским табаком и спесью. Григорий Дмитриевич Строганов, некоронованный царь Урала, а ныне целый министр промышленности, сидел за необъятным столом. При моем появлении он даже не дрогнул, лишь чуть прищурил водянистые, холодные глаза.

Ему доложили. Меня пробовали на входе в усадьбу остановить. Придержать получилось, но не остановить. Однако, за это время хозяин усадьбы, временно являвшейся еще и министерством, пока не построят ряд зданий и сооружений, мог подготовиться.

Я подошел вплотную к столу. Руки мы друг другу не подали. Воздух между нами можно было резать клинком.

— Двадцать восемь убитых, Григорий Дмитриевич, — начал я без вступлений, глядя на него сверху вниз. Мой голос звучал ровно, но внутри всё клокотало от бешенства. — И двенадцать моих людей в кандалах. Твои псы вырезали мою заставу на Каме.

Строганов медленно отложил перо.

— Ты решил с этого зайти? Не поклона, ни политеса, что нынче вводятся… Не лишку ли берешь?

— Достаточно, ибо я уже пользы Трону и Отечеству принес, а ты… Ты убиваешь моих людей, государевых людей, — сказал я, все еще наседая над столом.

— Твои люди, Егор Иванович, самовольно вторглись в мои родовые вотчины. В земли, жалованные Строгановым еще Грозным царем, — процедил он, пытаясь изобразить брезгливое превосходство. — По какому праву твои рудознатцы шарят по моим владениям? Вы нарушили межи вотчин моих. Я имел полное право…

Я с грохотом обрушил кулак на столешницу. Чернильница подпрыгнула, залив черной лужей какие-то векселя. Строганов дернулся, вжимаясь в кресло.

— Твоя вотчина, Григорий, заканчивается ровно там, где начинаются интересы Императорской армии! — рявкнул я, нависая над ним. — Ты возомнил себя удельным князем? Забыл, какой нынче год? Мы на пороге большой войны. Мы уже воюем. Мне нужна руда, мне нужны новые жилы! И если мои люди находят медь или железо там, где твои управляющие годами слепы, эти недра отходят государству.

— Я — министр промышленности! — попытался огрызнуться Строганов, но его голос уже дал предательскую трещину. — Я определяю, кто и где строит заводы! Строгановы столетиями держат Урал…

— Вот именно. Держат и не пущают, — я брезгливо усмехнулся, окончательно перехватывая инициативу. — Ты монополист, этот как тот упырь, что над златом чахнет. И сам потратить не может и другим не дает. Что же, Григорий, ты доброго державе сделал? Ты давишь казенные заводы, чтобы продавать казне свое железо втридорога. Так вот, слушай меня внимательно. Я пробиваю строительство новых казенных мануфактур на Исети и Нейве. И ты, как министр, сегодня же подпишешь указ об их закладке. Более того — ты передашь туда три сотни своих лучших мастеровых.

Строганов побледнел. Покуситься на его монополию и рабочую силу — это было сродни удару ножом под ребра.

— Это грабеж… — прошипел он. — Я буду жаловаться Государю.

— Жалуйся хоть Господу Богу. Но пока ты тут сидишь на своих сундуках, армия не готова, — я выпрямился, достал из-за отворота кафтана бумагу и бросил ее прямо в пролитые чернила. — Вот заказ. Пять тысяч ударно-кремневых фузей нового образца. Сто двадцать полевых пушек. Срок — был до первого сентября. И я собираю войско, все есть. А от Строгоновых ничего.

Григорий Дмитриевич брезгливо подцепил документ двумя пальцами. Скользнул взглядом по гербовой бумаге, и его утонченное, породистое лицо стремительно исказилось.

— Пять тысяч⁈ — голос министра промышленности сорвался на возмущенный фальцет. Он швырнул лист на полированное сукно стола. — Да еще по этому чертежу? Мои заводы не потянут такой объем в этот срок! Нужно полностью переоборудовать сверлильные мельницы, а это убьет весь выпуск проката…

Он посмотрел на меня с гордостью. Мол, смотри, как я понимаю в производстве. Ага… прокат у него. Где только услышал о несуществующем металлопрокате. Кстати, что-то мы не сильно развились в этом направлении. Ни Мартеновских печей, ни проката. Может и нельзя на нынешней технологической базе подобное. Но пробовать же нужно.

— Твои проблемы меня не волнуют. — Я оперся костяшками пальцев о край его стола, нависая над министром. Мой голос звучал глухо и тяжело, как падающие камни. — И не ты, так люди твои заказ этот приняли. Где он? Деньги из казны выделены.

Строгонов вскинулся, в его глазах полыхнула слепая, аристократическая ярость.

— Да как ты позволяешь себе со мной разговаривать⁈ Холопий твой…

— Бам!

Удар был выверенным, коротким и страшно болезненным. Мой кулак с глухим хрустом врезался ему в скулу, обрывая фразу. Голова Строгонова дернулась, он нелепо взмахнул руками, опрокидывая тяжелую чернильницу. Темная клякса стала расползаться по зеленым сукнам и финансовым отчетам.

— Я сожгу твои заводы, сучон… — выплюнул он вместе с каплей крови, пытаясь отшатнуться.

Я молча шагнул вперед и снова коротко замахнулся, не давая возможности договорить. Строгонов жалким движением вжался в спинку кресла, выставляя перед собой дрожащие руки, едва не рухнув на паркет.

Ох, не простит он мне этот страх. Как пить дать свое унижение не простит.

— Не смей, — тихо, почти шепотом, от которого в кабинете, казалось, замерз воздух, произнес я. — Не смей разевать пасть на имперского боярина. На генерала-аншефа русской армии. На князя Ногайского. Ты понял меня, торгаш? Соль ты варишь? Так на Бахмуте ее больше, а в Баскунчаке еще больше. А что еще? Думаешь, что не знаю про делишки твои, что в обход державы тог ведешь с англичанами и голландцами? Что и пушнину, которая на учете державном, продаешь им?

Министр промышленности молчал. Желваки на его лице ходили ходуном под побледневшей кожей. Он ненавидел меня сейчас каждой клеткой своего ухоженного тела, но система координат в его голове с треском ломалась. Я читал по его глазам: он не простит. Никогда. Судя по всему, нам окончательно не по пути. Нужно сработать на опережение. Кто там следующий в линии наследования колоссального состояния Строгоновых? К кому я смогу, уже не опасаясь за безопасность своей семьи, послать надежных людей с «выгодным предложением»?

— Не докажешь, — прорычал он. — Не успеешь…

— Угрожаешь? — я улыбнулся. — Может тогда дуэль? Нет? Ну так думай, кому угрозы шлешь. Иезуиты слали угрозы, Ян Казимир Сапега, многие иные. И где они нынче? Кто лишился имущества, а кто и жизни. Думай, Григорий Строгонов. Крепко думай!

Я отвернулся, теряя к нему интерес, и направился к выходу.

— Егор Иванович, — глухо, сочась ядом, донеслось мне в спину.

Я замер. По имени-отчеству обратился? Правда тон был все равно недружелюбным.

— Забудь о тех двенадцати твоих людях, что сидят у меня в яме, — процедил Строгонов. — Они сдохнут из-за того, что ты меня сейчас ударил. Но и сам теперь оглядывайся.

Я остановился. Медленно положил ладонь на холодную медь массивной дверной ручки.

— Завтра. К полудню. Они должны быть умыты, одеты и доставлены на мой двор, — не оборачиваясь, произнес я. Мой голос звучал абсолютно спокойно, и от этого — жутко. — За каждого, с чьей головы упадет хотя бы волос, я буду вешать по одному твоему управляющему. Вдоль всего Сибирского тракта. Я знаю, что мои люди под Москвой. Мог бы давно с боем взять своих. Но крови пока не хотел…

Я медленно повернул голову и посмотрел Строгонову прямо в глаза через плечо.

— Тебе, видимо, еще не донесли, что у меня нынче в гостях более трех сотен твоих лучших мастеровых-солеваров? Нет? Ну, так знай. И только посмей на семью мою косо посмотреть. Вырежу весь род Строгоновых до седьмого колена. У меня на это сил хватит. А вот у тебя — хватит ли кишок со мной воевать?

Строгонов судорожно сглотнул, доставая батистовый платок и прижимая его к разбитой губе.

— Хватит силушки, не беспокойся, — прошипел он в запале. — Я отпущу твоих людей. Ты — моих. А дальше… Посмотрим. Ты слишком много на себя берешь, Стрельчин. Однажды ты подавишься.

— Возможно. И что-то подобное говаривал и прежний патриарх, между тем… — Я нажал на ручку, толкая тяжелую створку двери. И бросил напоследок: — Но счет за двадцать восемь моих уже убитых ребят я тебе выставлю отдельно, Григорий Дмитриевич. В этом даже не сомневайся. Работай.

Я вышел и выдохнул. Да… тип непреклонный. Струсил он в какой-то момент, но теперь еще больше мстительным станет.

— Игнат, — обратился я к своему безопаснику. — Красного петуха ему пошли. Но так, чтобы сгорел обязательно. И когда меня не будет в Москве. Сделаешь чисто?

— Два челядника Григория Строгонова уже куплены мной. Так что…

— Челядников тех в расход. Никто и ничего… Помни. И если что, то этого разговора и не было, — сказал я и пришпорил своего коня.

Пусть и был у нас некоторый недокопмлект по вооружению и рекруты плохо обученные составляли чуть ли не треть от всех тех войск, что я вел с собой, но я все за свой счет решу. И рекрутов мои опытные инструкторы быстро поставят в строй.

* * *

Дорога на русский Юг.

Август-сентябрь 1685 года.

Долгие расстояния, слезы… это не для меня. В какой-то момент, я просто встал раньше, до рассвета, сел в седло… Рядом мой личный отряд в три сотни лучших бойцов со специализацией конных стрелков, вооруженных новыми конными укороченными винтовками, а некоторые из них, почти все десятники, так и револьверами…

Посмотрев на Соколиную усадьбу, мысленно попросив прощения у спящей Аннушки, мы ускорились. Мой корпус ждал меня у Москвы и был в целом готов к быстрому походу. Очень, невообразимо по нынешним меркам, дорогостоящему поход.

Это был не марш. Это была поступь надвигающегося будущего, перемалывающего саму историю. Быстрый, устанавливающий рекорды, которые побить будет невозможно еще лет сто и больше.

Двадцать пять тысяч человек покидали Москву не пестрой, разноголосой феодальной ордой, привыкшей грабить деревни по пути следования, а единым, безжалостным стальным механизмом. Я смотрел на колонны с седла своего ахалтекинца. Я был горд. Все солдаты и офицеры помещены на телегах. Каждый батальон обеспечен взводом обозников с двумя полевыми кухнями, резко ускоряющими скорость.

Войска шли так, как в эту эпоху не ходила еще ни одна армия мира. Пятьдесят, а то и шестьдесят верст в день — немыслимый, самоубийственный темп для армий восемнадцатого века. Но этот корпус и не принадлежал своему времени.

Главный секрет невиданной скорости скрывался не в ногах солдат, а в хвосте колонны. Над дорогой стлался непрерывный, густой дым. Это шли «полевые кухни». Огромные медные котлы, вмонтированные в тяжелые телеги с закрытыми топками.

В них прямо на ходу варилась каша с солониной, кипятился чай с целебными травами. Армии больше не нужно было останавливаться на полдня, чтобы разбить лагерь, отправить фуражиров на грабеж округи, нарубить дров и развести тысячи костров. К моменту короткого привала пища была горячей и готовой. Солдаты ели, получали свою порцию соли для удержания влаги в теле, спали — и снова вставали в строй. Никакой дизентерии, никакой цинги, никакого истощения.

А следом, запряженные тяжеловозами, громыхали аргументы грядущей победы.

Новые «Единороги» — сверкающие полированной бронзой гаубицы-пушки, отлитые по строжайшим стандартам, с унифицированными лафетами.

Следом тянулись жуткого вида фургоны на усиленных рессорах. Под брезентом угадывались хищные, короткие и толстые стволы флотских карронад, установленных на поворотные механизмы. Мобильные картечницы. Оружие геноцида для плотных пехотных построений. Выкатил такую повозку на фланг, сдернул брезент — и через минуту перед тобой поле изрубленного в фарш мяса.

Пехота либо ехала на телегах, либо, чтобы поберечь лошадей, шагала налегке. Вместо тяжелых, неудобных мушкетов плечи солдат оттягивали новые нарезные штуцера. А в подсумках лежали свинцовые желуди — новые пули. Смерть, способная с математической точностью пробить турецкий панцирь на дистанции, о которой янычары даже помыслить не могли.

Трудности начались за Тулой. Осенне-летние дожди превратили тракт в непролазное месиво. Колеса пушек уходили в жирную черную грязь по самые оси.

В любой другой армии это означало бы остановку на неделю. Но мы просто сменили ритм. Вперед выдвинулись инженерные роты. В ход пошли заранее заготовленные фашины, доски и бревна. Знал же что подобное возможно, запаслись, в первую очередь, выученными солдатами инженерных рот.

Когда на крутом подъеме застрял фургон с картечницей, я молча спешился, бросил поводья Алексашке, шагнул в грязь и лично уперся плечом в измазанное глиной колесо. Через секунду рядом со мной, с генералом-аншефом, кляли погоду и толкали телегу офицеры штаба, подавая пример солдатам. Корпус потерял на этом участке всего полдня.

У Воронежа нас ждало новое испытание: паводок, неожиданный в сентябре, но появившийся из-за больших дождей, снес старый мост через Дон. Местный губернатор, бледнея и заикаясь, докладывал мне, что на сбор лодок и постройку переправы уйдет не меньше десяти суток.

Только усмехнулся. Из обоза выкатили понтонные телеги. Стандартизированные деревянные секции, железные крепления, тросы. Через четырнадцать часов саперы стянули берега надежным наплавным мостом, способным выдержать вес артиллерии. Губернатор крестился, глядя, как рота за ротой, чеканя шаг, переходит Дон без единой задержки.

Но он молодец, на самом деле. Воронеж дал нам и фураж и провиант и лечебница была готова для того, чтобы мы своих санитарных оставили. Так что буду рекомендовать перед императором.

Харьков прошли насквозь, даже не останавливаясь на ночлег в городе. Горожане высыпали на улицы, завороженные этим безостановочным потоком людей в практичных, лишенных дурацких рюшей и париков мундирах. А еще город ожидал атаки от бунтующих казаков. И тут такая демонстрация силы.

А с юга, из Дикого поля, уже неслись взмыленные гонцы. Вести были страшными. Османская империя бросила на Крым колоссальные силы. Вражины уперлись в Перекоп. Об этом не зна

На шестнадцатый день марша, когда, по расчетам врагов, если они были все осведомлены, мой корпус должен был только-только проходить Воронеж, передовые дозоры почувствовали запах соленого ветра и оружейной гари. Ну или так показалось.

Но это были степи Таврии. Над горизонтом, там, где находился Перекоп, небо полыхало багровым заревом.

— Мнения! — потребовал я от собравшихся на военный совет офицеров.

— Ударить вражину, — в своей манере высказался подполковник Гора.

Кстати, с мой подачи этого гиганта так называли уже все, забывая, что он Матвей и уж тем более не вспоминая фамилию.

— Еще! — потребовал я. — Османы не могут не знать о нашем подходе. И два дозора, которые были разгромлены калмыками может и не единственные, кто натолкнулся на нас.

— Отчего же не ударить? — решил высказаться и Михаил Михайлович Голицын, ныне полковник. — С приходом башкиров и калмыков у нас нынче более сорока тысяч воинов. Можем же…

Да, к нам присоединились степняки. Еще ожидаю прихода трех тысяч ногайцев и двух тысяч черкесов. И войско визиря не сказать, что просто огромное и непобедимое. Османская империя выставила в итоге семьдесят тысяч с лишним войск. И это не факт, что особо боеспособные подразделения, часто отряды разношерстные по племенному образованию.

Не могла сложная война со Священной Римской империей и после того, как я со своими войсками сильно побил турок, дать возможность османам иметь действительно всесокрушающую силу. Их империя накренилась и может быть даже надломилась. И все же… в лоб не хотел я бить. У нас маневренная армия, быстрая. Это нужно использовать. И…

— Мы не идем на выручку Шереметеву. Мы идем на Константинополь, — заявил я.

От автора: прошу вас поддержать мою книгу: https://author.today/work/579446