Глава 42

Дурлейн

Лжец.

Мир проносился мимо меня расплывчатым пятном.

Солдаты. Лошади. Взгляды придворных Гарно, жгущие на краях моего зрения. Мури, целая и живая в моих объятиях, рыдающая у моего плеча — победа, и всё же ни звук её голоса, ни щекотка её волос у моего лица не могли оторвать мой разум от тех последних проблесков, тех последних слов.

Ты мерзкий гребаный лжец…

Неоспоримая истина.

Я думал, что много лет назад смирился с этим, но здесь и сейчас чёрная, гниющая тварь в моей груди прокачивала те же четыре слова по моим венам, словно септическую заразу, готовую снова меня убить.

Но Мури была со мной. Мури смотрела на меня с вопросами в этих фиолетовых глазах, так, как смотрела на меня шестнадцать лет назад, стоя у залитой кровью постели нашей матери с её маленькой рукой в моей… и потому я сделал то, что сделал в тот день и в каждый последующий с тех пор. Улыбнулся, даже если мои губы казались грубой старой верёвкой, приклеенной к лицу. Сжал её крепче, даже если само ощущение прикосновения заставляло меня хотеть содрать кожу с моих проклятых адом костей. Сдержал каждый крик, царапающий окровавленными когтями стены моей гортани, каждый звериный вой, зреющий в моих внутренностях, и пробормотал тем мягким, лёгким голосом, который почти звучал как мой собственный:

— Всё будет хорошо, Мышка. Ты теперь в безопасности, обещаю.

Обычно мне каким-то образом удавалось сделать это правдой.

На этот раз Трага плюнула в глубине моего сознания: Лжец.

Трактир был слишком близко к горе Гарно. Я чувствовал это в костях, знал, что не могу доверять Лескерону сдержать слово и оставить нас в покое, как он выторговал, и всё же не мог заставить себя проехать ещё хоть шаг дальше от дворца, когда закат наконец расползся позади нас болезненно-зелёной дымкой по небу.

Возможно, завтра я ещё смогу повернуть назад. Возможно, я придумаю план спасения, если только дам себе минуту отдохнуть. Онемевшие мысли, снова и снова прокручивающиеся в голове, пока Мури тараторила о стражниках и камерах и слугах, ставших друзьями, возможно, я смогу это исправить, возможно, я ещё смогу обратить содеянное вспять, возможно…

О, милосердное пламя.

Кого я пытался обмануть?

Такова природа игры, Дурлейн, сказал мне отец тем добрым голосом, которого я научился бояться ещё прежде, чем смог стоять на собственных ногах. Он стоял передо мной на коленях на возвышении. Прижимал повязку к чёрной дыре агонии там, где раньше был мой левый глаз, затем поворот ножа. У каждого действия есть последствия. Это важный урок, мой мальчик.

Последствия пришли несколько часов назад.

Отменить их было невозможно, оставалась лишь отчаянная надежда сделать их хоть немного менее ужасными, и всё же я направил Смадж к этому проклятому трактиру и всё же я отмахнулся от разумных вопросов Мури лёгкой отговоркой о голоде и тепле. В этих четырёх стенах, по крайней мере, я знал, что делать. Маска. Лошади, комната, ужин. Привычная рутина, проверенная ложь; я двигался сквозь неё, чувствуя себя пустой оболочкой, придворной оболочкой из лжи и полуправд, которую я уже начал считать всем, что от меня осталось.

Если бы не Трага…

Перестань пытаться заставить меня тебя ненавидеть.

Слова пульсировали без передышки у меня в висках.

Я не уверена, что ты не хороший человек…

Пронзительные зелёные глаза. Пальцы, сжимающие мои. Клинок смерти, зависший в дюймах от моего горла в трактире Элэнона — воспоминания, более болезненные, чем жгучая ломота моих шрамов или ядовитый воздух, всё ещё зудящий на моей коже, пока я заставлял себя улыбаться, есть, не блевать. Трага, метающая клинок в лицо Беллоку. Трага, цепляющаяся за мои руки вокруг её маленького, непостижимо крепкого тела. Я не думаю, что боюсь твоей боли.

— …и тогда я сказала, ну, должно быть, для неё было таким утешением иметь такого дедушку в те последние недели… — говорила Мури, энергично жуя свой фундуковый пирог по другую сторону стола.

Я рассмеялся.

Пустая оболочка, этот смех. Мерзкий гребаный лжец.

Она вообще ещё жива сейчас? Она сопротивляется? Нужна ли ей моя помощь, или она спасётся сама легче, чем я когда-либо мог бы мечтать, в одиночку взорвёт гору Гарно, вонзит нож в сердце Лескерона, а затем придёт за мной, чтобы исполнить обещанную месть в том трактире в Дорравене? Я всё равно могу причинить тебе боль, и, чёрт, я ещё никогда так отчаянно не желал ножа в живот…

— …и вот тогда я услышала, что Анселет тоже при дворе! — Мури всё говорила — пирог был доеден, крошка медового фундука прилипла к её щеке, пока она оживлённо жестикулировала. — И, конечно, те люди сказали мне, что не собираются передавать никаких сообщений, но я думаю, если бы у меня было ещё несколько недель…

Гора Гарно, однако, была крепостью. Норой, созданной, чтобы удерживать внутри всё, что она содержит, и даже у Траги Гуннсдоттир и её поразительного, зловеще загадочного разума были пределы. Ублюдки, вероятно, отобрали у неё ножи тоже, и если бы мне ещё не было тошно до самой глубины желудка, эта мысль бы…

— Дур?

Моя голова резко дёрнулась вверх.

Мури сидела напротив, вглядываясь в меня через наш обеденный стол тихая, впервые с тех пор, как мы вошли в эту комнату из дерева и бархата.

Пальцы, испачканные графитом, обхватывали кружку медовухи. Тёмные волосы беспорядочными кудрями спадали на её плечи. В каждом дюйме, та самая младшая сестра, которую я знал, та самая младшая сестра, ради которой я без колебаний прошёл бы через ад сотню раз, и всё же, в непрерывно колеблющемся свете огня, в её взгляде внезапно появилось нечто иное.

В нём были не только вопросы.

Вместо этого подозрения на ответы.

— Мм? — произнесла моя пустая оболочка, и ложь этого спокойного, лёгкого тона горчила у меня на языке.

— Я просто думаю. — Это тоже было ложью, разумеется, потому что если бы она просто думала, она бы уже задала свой вопрос. «Просто думаю» было началом допроса. — Ты ведь совсем ничего мне не рассказываешь о том, чем занимался, да?

Чёрт.

— Нет, — признал я, потому что спорить с этим было бы бесполезно. — Нет, я думал…

— Ты сделал это?

Я уставился на неё.

Она, казалось, и сама была поражена внезапной резкостью этого вопроса, слегка покраснела по другую сторону стола, губы сжались, словно пытаясь сгладить остроту сказанного. Но взгляд она не отвела. Сузившиеся, внимательные глаза, прикованные к моему лицу и никаких пояснений или уточнений не последовало, ничто не притупило самый острый край этого удара.

Это.

Не имело значения, как жарко горел огонь, как тёпло было пальто на моих плечах. Нечто холоднее самого ада поднималось по моим внутренностям, по лёгким, по горлу.

— Прошу прощения? — осведомился я мягко, словно вообще могло быть сомнение, о чём она говорит.

— Лескерон. — Её нос сморщился от отвращения. — Он рассказал мне о сделке, которую заключил с тобой. Ты привёл ему рунную ведьму, как он просил, Дур?

Лжец.

Я не вздрогнул. Я не закричал.

Я сидел неподвижный и спокойный, даже когда моё сердце рвало само себя на лоскуты за хрупким щитом моих рёбер.

Это было не для её глаз, мои раны и мои страхи; единственное правило, которое я ни разу, ни разу не нарушил за шестнадцать долгих лет с тех пор, как умерла мать. Она должна быть в безопасности. Она должна знать, что она в безопасности. И если для этого мне нельзя было сломаться, нельзя было согнуться, нельзя было дрогнуть значит, я не сломаюсь; если для этого нужно было превратить себя в щит из безжизненного, бескровного камня пусть будет так, чёрт подери. Всё было в порядке. Или, по крайней мере, было в порядке, пока Трага…

Блять.

— Да, привёл. — Словно я снова оказался при дворе, докладывая отцу самым холодным, самым бесцветным тоном. Ты убил Поллару, Дурлейн? — Это было самым простым решением с учётом всех обстоятельств.

Безвольный женоубийца, прошипела Трага в глубине моего сознания.

Мури просто смотрела на меня широко раскрытыми, неверящими глазами; её губы чуть приоткрылись, но не двигались, не произносили ни слова.

— Не беспокойся об этом, Мышка. — Старые, усталые слова, никогда ещё не звучавшие так смехотворно. — Главное, что ты выбралась оттуда, верно? Пока…

— Не беспокоиться? — выдохнула она, и голос её сорвался на слишком высокий. — Ты оставил кого-то в этом проклятом аду из-за меня, а теперь говоришь мне не беспокоиться?

— Это не твоя вина. Ничего из этого не твоя вина. — С трудом удавалось произнести слова так, как следовало, спокойно, успокаивающе, не запятнанно той сырой, ревущей внутри мукой. — Давай поговорим об этом завтра, хорошо? Тебе нужно…

Она фыркнула с поразительной силой, пальцы побелели вокруг кружки.

— Ты всегда так говоришь, когда вовсе не собираешься об этом говорить.

— Мури…

— Ты вообще знаешь, зачем Лескерону была нужна ведьма? — Мгновение паузы; она, должно быть, прочла ответ на моём лице, потому что её голос взорвался, став громче. — А если он скармливает их Пасти? Или лаве? Или, может быть, он хочет экспериментировать на их костях так же, как делает с…

— Мури, прекрати!

Она замерла.

Тишина внезапно стала абсолютной.

Я…

Чёрт. Я повысил голос?

Я не хотел. Никогда не хотел. Но слова вырвались из моего горла, как осколки стекла, и теперь я слышал их эхо в парализующей пустоте между нами это, и оглушающий ужас её последних слов. Образ Лескерона, вонзающего ножи в отметины от шипов и покрытую шрамами кожу, вскрывающего моё убийственное маленькое чудо, как нечто ненормальное, что надо изучить и выбросить…

Мои руки дрожали.

Когда они начали дрожать?

— Дур? — сказала Мури.

— Это был долгий день. — Лёгкая ложь, и всё же она далась нелегко, губы и язык сопротивлялись словам, пока я выталкивал их наружу. Что-то трескалось. Возможно, моя маска; возможно, моё жалкое подобие сердца. — Сейчас правда не самый подходящий момент, чтобы говорить об этом. Тебе стоит принять ванну и…

— О, замолчи уже со своими ваннами, — резко сказала она, и если громкость моего собственного голоса стала для меня неожиданностью, то её тон, ещё большей, потому что в нём не было страха.

В нём почти не было даже потрясения.

Она не смотрела на меня, как младшая сестра, которая шестнадцать лет доверяла мне чинить всё в её опасном маленьком мире, которая принимала мои заверения и верила моим выдумкам без единого вопроса; нет, она смотрела на меня, как молодая женщина, которой надоело, что ей лгут.

Моё оцепеневшее сознание догоняло происходящее слишком медленно.

Месяцы, проведённые ею в одиночку при вражеском дворе. Месяцы, в течение которых она удерживала себя в живых, вела свою собственную проклятую игру своими собственными проклятыми фигурами. Я боялся найти сломленную версию той девочки, которую любил, в какой-нибудь заплесневелой камере, и лишь теперь, встречая этот непоколебимый фиолетовый взгляд, понял, что передо мной, противоположность: всё та же моя Мури, но острее, старше, поднявшаяся навстречу испытанию с упорством, на которое я и надеяться не смел. Можешь катиться в ад, говорил этот яростный взгляд, и на долгую, отчаянную секунду даже грызущий холод Нифльхейма казался куда предпочтительнее того, что может вырваться из её уст дальше.

Мерзкий гребаный лжец.

— Что происходит, Дур? — сказала она сдержанно.

Я закрыл глаз, увидел, как латные пальцы снова сжимаются на тонких плечах.

— Можем мы, пожалуйста, оставить это на…

— Нет, не можем. — Стук кружки о стол. — Не тогда, когда ты ведёшь себя так странно. Кто она, эта твоя рунная ведьма? Как ты вообще провёл её в гору Гарно?

Маленькая рука в моей руке. Большой палец, скользящий по моей коже.

Сделка.

— Я заключил с ней сделку, — сказал я, не смея открыть глаз, потому что ровный тон моего голоса был бы бесполезен, если бы она уловила хоть проблеск моих воспоминаний в моём взгляде. Трага, тихо стонущая, когда вонзает зубы в сочную красную клубнику. Трага, слепая и глухая ко всему миру, пока её пальцы плетут формулу за формулой, лицо загорается сосредоточенностью. — Подробности которой не обязательно…

Она фыркнула.

— Не будь таким. Она хотела, чтобы ты кого-то воскресил?

Конечно, она догадалась.

Она ведь тоже была отмечена смертью, чёрт побери. Она знала, что происходит, когда люди видят наши шрамы, её собственное платье, как всегда, застёгнуто высоко, чтобы скрыть единственный кристаллический разрез ножа Наля у неё на горле.

— В общем и целом, — выдавил я, проводя пальцем по ноющим вискам. Полуправда, значит. Та часть истории, которую ей всё равно рано или поздно придётся услышать: отец, внедряющий шпиона на гору Эстиэн, её собственные рисунки, распутывающие замысел Эстридсона. — По пути она передумала. Насчёт того, чтобы вернуть его. Так что…

— О, значит, ты на самом деле не сделал ничего плохого, засунув её в руки Лескерона? — язвительная усмешка, бьющая точно в сердце, как это умеют только родные. — Да, это, конечно, имеет полный смысл. Безупречная этика, Дур.

— Это не то, что я имел в виду. — Слишком резко снова; я слышал это и, похоже, ничего не мог с этим поделать. Трага, стоящая на краю утёса, её смех срывается в ветер. Трага, задыхающаяся у моих губ. — Как я уже сказал, это долгая история, и…

— Тогда расскажи эту чёртову историю, — отрезала она. — И перестань отводить от меня взгляд, идиот. Это совсем не помогает твоему делу.

Живое пламя.

Я знал, как обращаться с маленькой Мури Аверре, которая воспринимала мир как игру, которую я всегда выиграю для неё. Эта её версия — эта остроглазая девушка, понимающая цену этих побед и не готовая платить её безропотно, не была противником, с которым я сталкивался прежде, и как, во имя всего, я должен был выбраться из этого разговора, не расколовшись на тысячу осколков?

А должен ли я?

Я открыл глаз.

— Ты и правда выглядишь ужасно, — сообщила она, разглядывая меня, как врач, изучающий больного пациента. В её голосе звучала нотка беспокойства, но не было страха. Ни малейшего сомнения. — Я хочу знать, что здесь произошло, Дур. Твоя ведьма не хотела вернуть своего любимого, и что потом? Она забрала маяк с собой в гору Гарно?

Этот проклятый туманом флакон, прожигающий дыру в моей сумке.

— Нет. Он всё ещё у меня.

— Тогда используй его!

— Что? Нет. — Сбой моего сердца прорвался в голосе, бессмысленное, жалкое проявление слабости. Гнев в основном. Зависть малая и куда менее достойная часть; хуже всего знание, что я ничем не лучше чёртова Лейфа Эстридсона с его жестокими проклятыми играми. — Я же сказал, она не хотела его возвращать, ты не слышала? Мы заключили другую сделку. Я не собираюсь вытаскивать этого ублюдка обратно к жизни как какое-то бессмысленное возмещение за…

Она напряглась.

— Ублюдка?

Чёрт.

Острые глаза, острый слух. Я должен был знать, я сам научил её, как выживать при дворе.

— Ещё одна долгая исто…

— О, правда? — Её нос снова сморщился, словно она могла учуять слова, которые я не произносил. — Ты ревновал, Дур?

Я почувствовал, как мои губы приоткрываются.

Я почувствовал зияющую, обличающую пустоту на своём языке, отсутствие всякого лёгкого отрицания, которое должно было бы сорваться само собой. Это должно было даться мне легко. До Траги далось бы. Теперь…

Не смей лгать, сказала она.

И даже здесь, в милях и стольких непростительных ошибках от неё, я чувствовал тяжесть этих пронзительных зелёных глаз на своём лице.

— Ты ведь не серьёзно, — сказала Мури, и голос её понизился от ужаса и неверия. — Ты действительно её полюбил? Ты встретил первого человека, которого смог выносить с тех пор, как умер, а потом взял и отдал её в жадные руки дяди Лескерона? О, ты просто…

— Мури, перестань. Пожалуйста. — Трещины в щите, углубляющиеся и расходящиеся, и я больше не знал, как остановить их распространение, как удержать гниль внутри от того, чтобы не просочиться наружу. Так долго там не было ничего, что могло бы пролиться. Теперь Трага вонзила ногти в места, которые я считал надёжно погребёнными, в места, о существовании которых я уже не помнил, что их когда-то похоронил, и всё во мне истекало кровью сразу. — Ничто из этого тебя не касается, и…

— Каждый секрет касается. Ты сам мне это сказал. — Суженные глаза Мури вцепились в моё лицо, как рыболовные крючья. — Это поэтому ты сейчас не используешь этот маяк?

— Ради всего, нет. — Ложь и правда смыкались вокруг меня. Как паук, запутавшийся в собственной паутине, я бился в собственных шёлковых нитях. — Я же сказал тебе, она не хотела…

— Да, — медленно, задумчиво признала Мури, не отрывая от меня взгляда. — Да, ты так сказал. Для тебя это довольно удобно, не правда ли?

Это повисло между нами, как вязкий яд, и вдруг мир перестал вращаться.

Вдруг всё стало предельно, режуще ясным.

Смертельные последствия. Неразбавленное недоверие. Девочка, которую месяцы назад утащили в подземелья Лескерона, верила мне, а молодая женщина, чью свободу я выкупил ценой своего собственного почерневшего сердца, больше не верила, не вопреки всему, что я пытался для неё сделать, а именно из-за этого.

Если ты в итоге меня предашь, сказала мне Трага, выдвинув вперёд подбородок тем самым образом, от которого мне хотелось поцеловать её и больше никогда не отпускать, я не думаю, что страдать буду только я.

Мёртвые и живые сердца, мне следовало прислушаться к этому предупреждению.

— Мури… — Это ощущалось, как идти по битому стеклу. Как выуживать пригодные к спасению осколки своей жизни среди обломков и обнаруживать, что ни один из них не остался незапятнанным. — Пожалуйста. Я не лгу тебе. Я расскажу тебе всю историю позже, когда у нас будет больше времени, но сейчас это всё правда, хорошо? Клянусь, это так.

Она ещё мгновение щурилась на меня, затем резко отвела взгляд и залпом допила всю свою кружку медовухи. Прежде чем я успел опомниться, она вскочила на ноги, схватила с края стола сумку с туалетными принадлежностями, которую я ей купил, и сжала её в кулаке так, будто сдерживалась, чтобы не ударить кого-нибудь.

— Проблема в том, — сказала она, её голос чуть сорвался, когда она повернулась к ванной, — что ты лжёшь всем, Дур. Так как же я могу тебе поверить?

Щелчок был едва слышен.

Я проснулся, не будучи уверен, слышал ли его вообще, не было ли это лишь очередным наваждением моего горячечного полусна, воссоздающим воспоминания о том, как Трага проскальзывала в мою комнату в Доме Рассвета, о тёплом, гибком, как хлыст, теле под моим.

Но мои нервы были на пределе, даже пока разум только возвращался в сознание, а инстинкты меня редко подводили… и потому я лежал неподвижно в тёмной комнате, удерживая дыхание неглубоким, прислушиваясь к малейшему звуку, который мог бы выдать угрозу.

Ничего не было. Ни шагов. Ни шороха ткани. Ни дыхания, ни…

Ни дыхания.

Я резко сел в постели, и в моей ладони вспыхнуло пламя.

В просторной спальне никого не было видно, ни вооружённых злоумышленников, подкрадывающихся ко мне, ни воров, роящихся в наших вещах. Ни Траги. Но у дальней стены стояла кровать, в которую моя младшая сестра забралась несколько часов назад, в которой она должна была всё ещё спать розовым сном невинности… и она была пуста.

Кровать Мури.

Пуста.

Я уставился на неё на одно бездыханное мгновение, пока месяцы накопленного страха снова сжимали меня за горло, одновременно обрушивая в мой разум семнадцать самых ужасных вариантов.

Люди Лескерона пришли за нами? Кто-то ворвался, вытащил её из комнаты силой? Но шум борьбы разбудил бы меня, а видимых следов драки не было значит, если её здесь нет, если меня разбудил лишь этот тихий щелчок…

Она сама ускользнула?

Но зачем? Заказать ещё выпивку внизу, успокоить собственный беспокойный разум? Прежняя Мури не стала бы, но кто знает, что ещё могло измениться за эти последние месяцы. Если она…

Мой взгляд зацепился за вешалку.

Мои мысли снова замерли.

Потому что её серый фетровый плащ больше не висел там, небрежно наброшенный на деревянный крюк. Её низкие чёрные сапоги у двери исчезли. Мой собственный свитер, тот, что был на ней, когда мы бежали с горы Гарно — исчез, исчез, исчез.

Подозрение поднялось во мне, холоднее лунного света, растекающегося по половицам.

— Чёрт, — выдохнул я в тишину, и уже двигался, вырываясь из постели, с пламенем, трещащим на пальцах. Моя сумка. Где моя чёртова сумка? Вон там, где я её оставил у стола, только маленький карман сбоку теперь был расстёгнут, и уж точно не я оставил его открытым прошлой ночью.

О, Мури, Мури, нет.

Я уже знал, чего не найду, падая на колени. Уже знал, пока яростно рылся в этом маленьком отделении, с сердцем, стучащим в кончиках пальцев ключи, кольцо, медальон, но не тот единственный предмет, который мне отчаянно был нужен здесь…

«Тогда используй его», — сказала она.

И флакон с кровью Лейфа исчез.