Глава 36

Я, разумеется, не смотрела.

Не намеренно, по крайней мере. Ванна или нет, но он и правда повёл себя со мной как законченный ублюдок. Ему только что пришлось заново пережить, вероятно, один из худших дней своей жизни, даже если он, казалось, был полон решимости это отрицать; пока я не разобралась, что с этим делать, таращиться на его обнажённое тело казалось и невежливым, и довольно неловким.

И всё же было почти невозможно не ловить краем глаза, как он раздевается — длинные, жилистые конечности, свитые, стройные мышцы. Эти проклятые шрамы, разбросанные по его рукам и торсу, отражающие золотое сияние огня, когда он подошёл к краю чаши и опустился там на колени.

— Достаточно тёплая? — спросила я, нарочито занявшись в другой стороне поисками наших полотенец.

— Вполне. — Раздался тихий всплеск, когда он скользнул в воду. — Почти так, словно кто-то недавно довёл до извержения вулкан неподалёку.

Я фыркнула, невольно рассмеявшись, и швырнула первое полотенце в сторону бассейна. Его взгляд покалывал мне затылок, пока я продолжала рыться в следующей сумке, но он не заговорил, пока я снова не повернулась к нему, стараясь не опускать глаза ниже. Над водой виднелись только его голова и плечи. Всё остальное…

Мне, пожалуй, не стоит думать обо всём остальном.

— Если ты… — его голос был чуть сдавленным, когда он откинулся к дальней стороне чаши, и пар заклубился вокруг него. — Если ты захочешь помыться, можешь зайти, конечно. С радостью отвернусь, если тебе так будет удобнее.

Да, пожалуйста, — должна была сказать я.

Как это заботливо с твоей стороны, — должна была сказать я.

Но вместо этого…

Вместо этого я посмотрела на него. По-настоящему посмотрела на него — впервые с тех пор, как мы вернулись в пещеру. Увидела напряжение в его челюсти, выжженно-фиолетовый оттенок его волос. Повязку на глазу, которую он не снимал даже в воде, скрывающую шрам под ней. И больше всего — выражение, тлевшее в его оставшемся глазу: тьма, наполовину предупреждение держаться от него подальше к чёрту, наполовину — мольба подойти ближе, ближе, ближе.

Сегодня ночью он рискнул собственной жизнью, чтобы спасти мою. Это было неоспоримой правдой. Он вернул мои ножи. Он назвал меня женщиной, под чьими сапогами Беллок недостоин даже ползать.

Он также изо всех сил старался ранить меня, когда я слишком приблизилась к тому, чтобы начать его любить, но, учитывая всё, я начала подозревать, что это могло быть ложью.

Я медленно сказала:

— А что бы предпочёл ты?

Он напрягся.

— Трага.

— Это вопрос. Не просьба. — Я опустилась на колени и развязала сапоги, отшвырнула их в сторону, следом отправила носки. Снимая ножи, добавила: — Скажи мне провалиться к чёрту, если ты и правда так чувствуешь, но не смей лгать, чтобы защитить меня от самой себя. Ты должен быть лучше этого.

Он не сказал ни слова, пока я аккуратно убирала ножи в безопасный угол пещеры. Не сказал ни слова, пока я стянула через голову свою испорченную тунику и бросила её на пол, затем принялась распутывать волосы, перепачканные грязью и пеплом. Но когда я, спустя целую вечность, встряхнула пряди и подняла взгляд, он не пошевелился. Он не отвёл глаза.

Я ждала.

— Можешь с тем же успехом сказать мне провалиться к чёрту, — произнёс он, и голос его был чуть хриплым. — Но если ты настаиваешь на правде — я мог бы смотреть на тебя днями и всё равно не насмотреться.

Мурашки побежали по моей шее, по рукам.

Я опустила руки, не сказав ни слова, и начала снимать брюки.

Моя одежда была разорвана и заляпана грязью. Я уже долго была в пути; от меня, вероятно, пахло потом, лошадью и смертельным страхом. Но тяжесть единственного глаза, отливающего фиолетом, следовала за каждым моим движением, пока я обнажала свои худые, иссечённые шрамами ноги, и под этим пьянящим вниманием мне не было дела до того, чтобы съёживаться. Мне не было дела до того, чтобы прятаться.

Я вышагнула из брюк и нижнего белья. Скомкала нижнюю рубашку. Стянула белое льняное полотно через голову.

Стояла.

Обнажённая.

И всё же Дурлейн продолжал смотреть на меня.

Ни один из нас не говорил, пока я опускалась в чашу — горячая вода омывала мои икры, бёдра, ягодицы. Но его глаз следил за каждым моим движением, впитывал каждый грязный, жилистый дюйм меня… и когда я закончила умываться, промыла волосы и, наконец, устроилась у гладкой стены пещеры и встретила его взгляд, я знала — он видит вопрос на моём лице.

— Ещё правды? — сказал он, и в голосе его звучала покорность.

— Да. — Я глубоко вдохнула, втягивая в лёгкие тёплый пар. — И без попыток защитить меня.

Снова он замолчал, и лицо его стало сплошным переплетением теней. Вокруг него вода почти не двигалась — настолько, что можно было различить холодные белые линии его шрамов под поверхностью, изгиб бедра, длину ног. Полунапряжённую тяжесть его члена — застывшую где-то в сумеречной границе между сдержанностью и желанием.

— Мне страшно, — сказал он вдруг, голос его был тщательно ровным. — Я, вполне возможно, паникую. Я не склонен к сентиментальности, понимаешь. Я не поддаюсь порывам и необдуманным решениям. Самообладание — вот что в основном удерживало меня в живых все эти годы, а потом появилась ты и начала тыкать в меня ножами, и теперь, похоже, во мне не осталось ничего, кроме порывов и необдуманных решений.

— Если говорить строго, — пробормотала я, потому что альтернатива заключалась в том, чтобы на всё это действительно ответить, — это ты вошёл первым.

Его взгляд был столь же убийственным, как и любой, который он когда-либо на меня бросал, — и всё же в уголке его губ мелькнула едва заметная дрожь, которую он не сумел подавить.

— Меня толкнули. И это было не главное.

Нет.

Нет, это действительно было не главное.

Но он стоял в двух футах от меня, мы оба — нагие, в клубящейся горячей воде. Я едва не умерла. Я видела, как человека убили дважды у меня на глазах. Я считала себя одинокой — и ошибалась, мне было больно, я была измотана, и Дурлейн Аверре мог смотреть на меня днями и всё равно не насмотреться.

Может быть, увидеть суть — ужасная идея.

А может быть — лучшая из всех, что у меня когда-либо были.

— То есть ты говоришь, — мой голос был чуть хриплым, — что ты струсил и оттолкнул меня изо всех сил, потому что альтернатива — поддаться тому, чего ты хочешь, а если ты поддашься, тебе кажется, что ты можешь умереть.

Он отвёл взгляд, его рога поблёскивали в свете огня, глаз был очень, очень тёмным.

— В общем и целом — да.

— Значит, мне сейчас уйти — выбраться из этой воды, не касаясь тебя, лечь спать по другую сторону огня? Ты бы этого хотел?

— Нет. — Это вырвалось быстро, почти с отчаянием. — Нет, не этого. Да смилуется надо мной ад, Трага — хочешь правду? Желать тебя — всё равно что мчаться прямо навстречу своей второй смерти, и мне уже всё равно. Мне, чёрт возьми, всё равно, потому что в тот момент, когда ты вылетела отсюда, я понял, что, отталкивая тебя, чувствую себя так, будто уже мёртв.

Это повисло между нами в пару.

Он не двигался. Я тоже. Словно малейшее движение могло разрушить то хрупкое, что рождалось между нами в огненном полумраке, в этом крошечном укрытии на краю мира. Моё тело было горячее воды. Горячее расплавленного камня, что излился из вулкана наверху.

Я падала.

Я была свободна.

— Так чего же, — осторожно сказала я, — ты, собственно, ждёшь?

Он издал тихий, болезненный звук… и затем двинулся.

У меня была, может быть, четверть секунды, чтобы приготовиться, прежде чем он преодолел расстояние одним плавным движением: одной рукой прижал меня к камню, другой обхватил за затылок, притягивая ближе. Вода плеснулась вокруг нас. Пар закружился яростно. Я успела увидеть его лицо — его обнажённое, голодное выражение — и его губы обрушились на мои.

Я перестала думать.

Он целовал меня с жаждой, граничащей с отчаянием, со вкусом крови и ягодного пирога, с привкусом сдерживаемой потребности. Язык и зубы. Кусая, втягивая. Я впилась ногтями в его спину и почувствовала, как его стон прошёл дрожью вдоль позвоночника; он сильнее вжал меня в стену пещеры, пальцы запутались в моих волосах, его кожа была горячей и скользкой на моей. Жёсткие выступы его шрамов были такими же тёплыми, как вода. Я провела по одному вниз, вдоль его лопатки, и он зашипел у моих губ, будто от боли.

Я отстранилась, задыхаясь.

— Неприятно?

— Не уверен. Чувствительно. — Он, казалось, тоже не мог перевести дыхание, его бледные щёки вспыхнули жаром, глаз чуть расширился, пока он искал мой взгляд. — Трага…

— Только не говори, что это ужасная идея, — предупредила я.

— Это ужасная идея.

— Мне так не кажется.

— Нет, — хрипло сказал он, сжимая мою мокрую прядь волос и откидывая мою голову назад. Он был так восхитительно высок. Запирая меня у тёмного камня своими руками и своим телом, заслоняя собой всю освещённую огнём пещеру позади — ещё одна клетка, но эту я выбрала сама. — Не кажется. И от этого становится только опаснее.

Но его член лежал твёрдый и жадный у моего живота — больше никаких сомнений, никакого самообладания. Его дыхание было поверхностным у моего лица. И туманы меня побери, выражение на его лице…

Пустое. Преследуемое. Взгляд человека, который видел ад и которому нужно вспомнить, ради чего он вернулся.

Медленная, головокружительная дрожь прошла по мне.

— Начинаю думать, что мне нравятся опасные вещи, — выдохнула я.

— Тогда мы оба обречены, — тихо сказал он и снова поцеловал меня.

На этот раз это было медленнее и более намеренно — не столько нежно, сколько методично, самым невыносимым образом. Он дразнил, испытывал. Изучая мои очертания каждым касанием и движением, выстраивая медленное, мучительное ожидание чего-то, что так и не наступило… пока я больше не смогла выносить это навязчивое чувство «почти-но-не-сейчас» и не вцепилась зубами в его нижнюю губу, надеясь, что это вернёт в него прежнюю неистовость.

Не вернуло.

Он не ответил. Лишь оторвался от моих губ, осыпал более мягкими поцелуями линию моей челюсти и прошептал:

— Терпение, Трага.

К чёрту туманные залы ада с этим.

Мне было нужно больше, чем это — гораздо, гораздо больше. Но я вцепилась в его голову и обнаружила, что он неподвижен, попыталась прижаться своим пылающим телом к его члену — и обнаружила, что его рука на моём бедре не позволяет мне этого. Когда я потянулась вниз, ладонь горела желанием коснуться этой дразнящей твёрдости, он почти не задумываясь оттолкнул мою руку, а затем отпустил моё бедро, чтобы прижать моё запястье к стене, его пальцы были непреклонным железом на моей коже.

С моих губ сорвалось проклятие.

Он тихо хмыкнул, откидывая мою голову назад, чтобы провести губами по моей шее.

— Ты что-то сказала?

— Провались к чёрту, — выдохнула я, а затем ахнула, когда его зубы едва коснулись моей кожи. Каждая частица меня пылала желанием, как раскалённая добела сталь, ждущая удара молота. — И дай мне, чёрт возьми, прикоснуться к тебе.

— Похоже, ты и так ко мне прикасаешься. — Его рука скользнула с моего затылка к челюсти, большой палец коснулся моей нижней губы, пока он снова прокладывал поцелуи вдоль моей шеи. — Столько кожи в твоём распоряжении. Чего ещё ты можешь хотеть?

Желание пнуть его было непреодолимым, но, впрочем, как и все прочие желания во мне. Я сильно укусила его за палец. Он рассмеялся так искренне, что мне захотелось растаять на месте, а затем ответил, резко ущипнув меня за сосок.

— Блять, — вскрикнула я.

— Хмм? — Его ладонь накрыла мою грудь, вовсе не так грубо, как мне хотелось бы, большой палец медленно, дразняще описывал круг. — Боюсь, я не расслышал.

— Ты ублюд… О. — Он снова провёл большим пальцем по моему соску, и ощущение молнией ушло вниз, в низ живота, между бёдер. Я вонзила пальцы свободной руки в его плечо, предприняла ещё одну беспомощную попытку вырваться и, задыхаясь, выдохнула: — Пожалуйста. Пожалуйста… я просто…

Он замер — удерживая меня, выжидая.

На одно, замирающее сердце мгновение слова застряли у меня на губах.

О нет. Я уже была здесь прежде — закруженная, лишённая речи. И этого больше не будет, не будет, потому что я больше не пытаюсь себя оглушить, заглушить страх, сомнения и боль в сердце. Я просто хочу. Я просто жажду, и если ему нужно услышать это от меня…

Слова, Трага.

— Трахни меня, — выдохнула я на одном дыхании. — Трахни меня, пожалуйста. А потом можешь хоть сразу вернуться к своей разумной жизни, мне всё равно — бог свидетель, мне и самой не следовало бы тебя хотеть — но мы оба живы, и я хочу это почувствовать, так что сделай со мной всё, что захочешь, и ещё — я хочу держать твой член в руках прямо сейчас. Пожалуйста.

— Превосходно, — пробормотал он мне в лоб, а затем легко оттолкнул мою руку, когда я снова потянулась вниз. — И нет.

— Я сказала «пожалуйста»!

— Я не трахаюсь из вежливости, моя колючка. — Острота в его голосе пустила тугие дрожи по каждому нерву в моём теле. — Ты получишь то, что хочешь, так, как хочу я. Советую тебе научиться с этим соглашаться.

Мне казалось, я уже горю? Тепло, поднимающееся во мне сейчас, едва позволяло связать два внятных слова, стягивание внизу живота было таким, какого я никогда прежде не знала.

— Бесстыжий ублюдок.

Край его губ изогнулся.

— Вот и вся твоя вежливая просьба.

— Будто ты бы послушал, — выдохнула я — хотя, конечно, послушал бы. Если бы я перестала его оскорблять и велела отступить, я знала с уверенностью до костей: он убрал бы руки, прежде чем я успела бы договорить первое слово… но чёрт, где же в этом удовольствие? — Убери эту самодовольную ухмылку с лица. Ты ещё не выиграл.

— О, я знаю. — Его пальцы сомкнулись под моим подбородком, чуть приподняли моё лицо, заставляя встретиться с его взглядом. Его голос стал мягким, внезапно. — Мне это безумно нравится.

В этих словах была тяжесть абсолютной правды.

На одно короткое, ослепительное мгновение мне показалось, что он скажет что-то ещё — наши взгляды сцепились в ударе оглушительной тишины — а затем он отпустил мой подбородок и снова поцеловал меня, жёстко и требовательно, вжимая меня в камень за моей спиной силой недель сдерживаемого желания.

И вот так всё стало неистовым. Я вцепилась в его волосы, нащупала под пальцами твёрдые рёбра его рогов; он выдохнул хриплый, срывающийся рычанием звук, когда я провела по их ребристой поверхности. Он схватил меня за бёдра и поднял; я обвила его ногами за талию. Вода плескалась вокруг нас, холодный камень царапал мою спину, и его член…

Чёрт бы меня побрал, его член.

Я задохнулась у его губ, когда дюймы и дюймы шелковистой стали скользнули между моими бёдрами, дразня, но не входя — одно-единственное движение по самому центру меня, и все прочие ощущения исчезли. Он был невероятно твёрд. Непостижимо велик. Я должна была бы напрячься, должна была бы бояться боли, но вместо этого могла лишь беспомощно извиваться в его руках, пытаясь получить больше, ближе…

Он издал звук, наполовину рычание, наполовину смех.

— Этого ты хочешь, Трага?

— Пожалуйста. — Это был бесстыдный, полный желания стон. — Пожалуйста, мне нужен ты, я…

— Я знаю. — Он вонзил пальцы в мои ягодицы, достаточно сильно, чтобы остались синяки, удерживая меня неподвижно у стены, пока двигал бёдрами в медленном, мучительном ритме. Его твёрдая длина задевала вход при каждом движении, сводящее с ума давление, но он не входил. — Жаль, что ты пока меня не получишь.

С моих губ сорвалось проклятие. Я вцепилась в его спину, ногти впились в мышцы и шрамы, и он хрипло зашипел у моих губ — напряжение в его теле было безошибочно ощутимо, и всё же его движения не ускорились даже на моё сдавленное:

— Дур.

Он прижался ближе.

— Терпение, сладкая.

— Да иди ты, — выдохнула я, и это было приятно ровно на то короткое мгновение, прежде чем он в ответ замедлился, и меня обожгло мучительным сожалением. Я мстительно прикусила его губу. Он отстранился — отстранился, мерзавец — и опустил меня обратно в воду, перехватив оба моих запястья одной рукой, прежде чем я успела дотянуться до его члена.

Он всегда был таким нелепо сильным?

Черт возьми, он был великолепен обнаженным, перекат сухих мышц, когда он прижал мои руки над головой, капли воды ловили свет огня, стекая по его иссечённой шрамами груди. Мои ногти оставили красные полосы на его бледной коже. Я попыталась выгнуться к нему, ища прикосновения, и он с лёгкостью отступил назад, лишая меня этого, улыбаясь, когда я выругалась; выражение на его лице было таким непристойно порочным, что у меня едва не сорвался стон от одного его вида.

— Что ты сказала?

— Трахни меня, — выдохнула я, — трахни меня, трахни…

— О, я трахну. — Он приблизился, голос его был низким, пропитанным жаром, и слова застряли у меня во рту. — Позже. Когда я буду уверен, что ты сможешь это выдержать.

Я ахнула от возмущения…

И он провёл рукой между моих бёдер.

Его пальцы нашли меня влажной и готовой, несмотря на воду, с пугающей точностью попадая в нужное место. Лёгкое прикосновение, совсем не похожее на железную хватку, сжимающую моё запястье, и всё же беспощадное, потому что мне некуда было деться от него, пока он провёл по мне раз, другой, его глаз отмечал каждый мой вздох, каждую дрожь. Не было никакой возможности сдержаться. Кончик пальца вошёл в меня, холодно требовательно, и затем его большой палец коснулся меня в третий раз, резко…

Разряд ударил меня, как кулак в живот.

Он настиг меня внезапно, без предупреждения, не оставив ни мгновения, чтобы подготовиться, удовольствие вспыхнуло, и всё моё тело сжалось вокруг него; одно точное прикосновение и нарастающее напряжение во мне рассыпалось, унося с собой мой разум. На мгновение перед глазами всё побелело. Колени подогнулись, и, если бы не рука, удерживающая мои запястья, я бы ушла под воду, если бы не другая рука, обвившая мою талию, если бы не горячие губы, опустившиеся на мои.

Я застонала его имя, и он поцеловал меня так, словно мог попробовать этот звук на вкус.

А затем он уже нёс меня из воды, туда, где ночной воздух и отблеск огня боролись за власть над моей кожей. Пламя вспыхнуло ярче на краю моего зрения. И вот так холод отступил, даже каменный пол казался мягче, когда Дурлейн уложил меня на него, мои бёдра у самого края чаши, ступни всё ещё в воде. Его член коснулся внутренней стороны моего бедра. Полшага вперёд и он смог бы войти в меня.

Он не сделал этого полшага.

Вместо этого он смотрел на меня молча, сосредоточенно, его пальцы легко скользили по моим бёдрам, пока я приходила в себя, и последние дрожащие волны удовольствия, наконец, сходили на нет.

— О… — судорожно вдохнула я, а затем, так же сбивчиво: — ад под нами.

Его улыбка была воплощением дикого торжества, изгиб его губ вновь выбил из моих лёгких воздух.

— Это что, я слышу капитуляцию?

Я не успела достаточно быстро приподняться на локтях.

На этот раз он не отступил. Мои тянущиеся пальцы с неожиданной лёгкостью нашли его напряжённую длину, кожа под моей ладонью была тугой и шелковистой, под ней пульсировало твёрдое биение его возбуждения. Его дыхание едва слышно сбилось, когда я обхватила его рукой. В его позе и выражении лица ничего не изменилось; его ласки на моих бёдрах не прервались.

Его толщина тяжело лежала в моей ладони. Я должна была бы насторожиться, но и чувствовала лишь жадную, томящую потребность.

— Если я сдамся… — мой голос был хриплым. — Я, наконец, получу эту прелесть внутри себя?

— Это весьма существенное «если». — Он звучал почти задумчиво, слегка наклонив голову, словно оценивая меня. Когда я буду уверен, что ты сможешь это выдержать. — Не думаю, что капитуляция обычно сопровождается попытками торговаться.

— Пожалуйста. — В отчаянии моего голоса не было ни логики, ни меры. Я испытала более сильное наслаждение, чем когда-либо в жизни; я должна была быть более чем удовлетворена. И всё же этот один оргазм лишь обострил мой голод, пустота, уходящая в самую кость, требующая быть заполненной и, чёрт возьми, ощущение его под моей ладонью… — Пожалуйста, Дур. Мне кажется, я умру, если ты не…

Он, наконец, двинулся к краю чаши, его руки мягко раздвинули мои бёдра шире, и длина его члена снова скользнула вдоль моих влажных губ. Лёгкое движение бёдер и его притуплённая головка упёрлась во вход, обещая мучение, обещая забвение.

— Пожалуйста, — выдохнула я.

— Вообще-то, — пробормотал он почти буднично, — думаю, что нет.

Давление исчезло.

И прежде чем я успела его остановить, прежде чем смогла схватить и силой притянуть обратно к себе, он опустился на колени в горячую воду.

В следующее мгновение его рот оказался на мне — горячий, влажный, беспощадный его рот, этот умный, убийственно язвительный рот, на мне, и одной этой мысли было почти достаточно, чтобы снова довести меня до края. Его язык скользнул внутрь меня. Погружаясь глубоко, затем медленно, намеренно проводя линию от моего входа к чувствительному узлу нервов выше не останавливаясь, даже когда я обвила ногами его плечи и вцепилась пальцами в его волосы, даже когда мне удалось выдохнуть сдавленное:

— Даже не смей…

Он прикусил.

Он, чёрт возьми, прикусил.

Я могла лишь надеяться, что Джей и Рук убежали далеко, очень далеко, потому что мой крик, должно быть, донёсся до каждого живого уха на многие мили вокруг.

Он издал низкий, одобрительный звук у меня между бёдер.

— Жалобы?

— Ты меня убьёшь. — Это вовсе не казалось таким уж невероятным. — Я серьёзно. Я умру. Я…

Тёплое прикосновение его смеха было невыносимым на моей ноющей плоти.

— Не волнуйся. Я тебя верну.

— Ты не можешь просто… О, чёрт.

Он снова провёл языком слишком, слишком легко для моих натянутых до предела нервов, пародия на нежность, оборачивающаяся жестокой, намеренной пыткой. И снова. И снова, пока я не начала бормотать бессвязно, и ему не пришлось прижать мои бёдра к камню, чтобы я не выгибалась навстречу, его язык кружил и дразнил с почти научной тщательностью, исследуя каждую линию и складку, выискивая ту самую точку, что заставляла меня выть. А затем он остался там, неумолимый, пока даже мои крики не иссякли, и я могла лишь лежать, позволяя ощущениям захлёстывать меня, пока второй оргазм не поднялся, не резкий и внезапный, а вытянутый из меня, как нарастающий прилив.

Этот всплеск выбил воздух из моих лёгких на задыхающуюся, дрожащую вечность.

Когда я снова пришла в себя, моё тело было опустошено, я лежала на спине на тёплом, гладком камне. Выжата досуха, выскоблена до пустоты и всё же, всё же этот ненасытный голод всё ещё ревел внутри меня.

— Умерла, — пробормотала я, глупо, опьянённо.

— Правда? — Он ловко снял мои ноги со своих плеч, затем поднялся и снова обвил их вокруг своих бёдер. Его губы были припухшими и влажными. Припухшими и влажными от моего наслаждения. — Досадно. Я собираюсь сделать ещё хуже.

Я больше не была существом из плоти и крови. Я состояла из вздохов, из нужды, из ноющей пустоты, и каждая последняя искра сознания во мне встрепенулась в тот миг, когда головка его члена снова коснулась моего разгорячённого входа, потому что это будет больно, конечно будет, но, ад под нами, это будет стоить того…

— Трага. — Его мягкий голос прорезал туман. — Смотри на меня.

Я резко вдохнула.

Я снова приподнялась на дрожащих, скользящих локтях.

Выражение его лица… дикое животное, сдерживаемое изношенными цепями. Он смотрел на меня так, будто я была всем, что стояло между ним и голодом, последним клочком добычи в опустошённом мире и до меня вдруг дошло, вспышкой внезапного понимания сквозь пелену мыслей, что принц разбитых сердец сегодня ночью так же гнался за забвением, как и я. Терял себя в контроле и одержимой сосредоточенности. Я здесь удерживала его на привязи. Смотри на меня.

Не приказ.

Просьба.

Я удержала его взгляд, когда он взялся за мои бёдра. Когда он замер, выжидая моего кивка, и затем, наконец, наконец двинулся вперёд.

Медленное, шелковистое давление вошло в меня, дюйм за опустошающим дюймом. Наполняя меня целиком. Растягивая меня, столь неумолимо, что мне было трудно даже дышать, пока он продвигался всё глубже… и всё же той боли, к которой я готовилась, не было. Ни жгучего трения. Ни разрывающего натяжения. Лишь великолепная полнота, и ещё полнота, и ещё, ещё больше полноты, пока он не погрузился до конца, пока весь он не оказался внутри меня, и мне не показалось, что я вот-вот разойдусь по швам.

Я знала, что это будет приятно.

Я не понимала, что это может быть ничем иным, кроме как прекрасным.

Челюсть Дурлейна была напряжена от усилия сдержанности, его дыхание выходило размеренными выдохами в пространство между нами. Но он не двигался, пока я привыкала, пока я неглубоко вздыхала и пыталась осознать все это — черт знает сколько дюймов его, внутри меня.

— Хорошо? — пробормотал он, и это был вопрос, а не побуждение.

— Очень хорошо. — Я попыталась приподняться, кружась от желания коснуться пальцами его влажной, иссечённой шрамами груди. Мой голос был сбивчивым, разум блаженно пустым. Я что, боролась с ним? Я больше не хотела бороться. Я просто хотела, чтобы он взял всё под контроль и дал мне больше, хотела этого натиска ощущений, не оставляющего места ни мыслям, ни страхам, ни чему-либо ещё. — Не… не больно. Совсем.

Он резко втянул воздух.

Я моргнула, пальцы напряглись.

— Дур?

— Ничего. — Он обхватил мои ягодицы, прижался губами к впадине у моей шеи. — Просто, возможно, мне придётся кое-кого убить. Позже.

— Не сейчас, пожалуйста, — выдохнула я, одурманенная, не вполне понимая, о чём он, и не вполне желая понимать. — Мне нужно больше этого. Очень. Пожалуйста.

— Я знаю, сладкая, — тихо сказал он, слегка смещая меня на камне. Его голос был таким низким. Таким низким и таким безопасным. Казалось, это единственное, что осталось важным в мире его голос и его руки, и это восхитительное, сводящее с ума присутствие его члена внутри меня. — И ты получишь именно то, что тебе нужно, обещаю. Справишься?

— Со всем, — выдохнула я, впиваясь ногтями в его спину и чувствуя, как он дрогнул во мне. Это звучало как безусловная правда. — Я справлюсь со всем.

— Тогда ты получишь всё. — Его рука легла под мой подбородок, заставляя меня встретиться с его взглядом. Медленно, так же медленно, как он вошёл в меня, он начал выходить и прошептал: — Не знаю, как я вообще мог думать, что могу дать тебе меньше.

Я ахнула.

Он вошёл в меня резким толчком.

Моё тело выгнулось почти отрываясь от камня, когда он наполнил меня одним долгим, непрерывным движением, вспышка наслаждения была такой сильной, что становилась почти невыносимой. Беззвучный крик вырвался из моего горла. Мои ногти впились в его плечи, оставляя полумесяцы. Он уже снова выходил, мучительно медленно скользя назад, лишая меня дыхания, прежде чем с той же силой вновь врезаться в меня — трахая меня в глубоком, беспощадном ритме, требующем немедленной и полной капитуляции.

Это было подчинение.

Это было подчинение, и, наконец, он тоже поддавался — Дурлейн Аверре, существо льда и шипов, стянутое жёсткими поводьями, наконец терял себя в этой сырой, первобытной жажде между нами. Больше никакой сдержанности. Больше никакого контроля. Его рот встретил мой в столкновении языков и зубов, губы глотали мои стоны, пока он брал меня снова и снова мощными толчками; мои пятки вжимались в его поясницу, подталкивая его глубже, и рык, сорвавшийся у его губ, был больше звериным, чем человеческим. Я смутно ощущала рёбра его рогов под своими пальцами. Горячую воду, разбрызгивающуюся по моим бёдрам. То невозможное, безошибочное давление, вновь нарастающее внутри меня, растущее и растущее, пока…

Он замедлился.

Он замедлился.

Бессвязные проклятия срывались с моих губ, когда я вцепилась в его бёдра побелевшими пальцами, подстраивая тело, чтобы принять его глубже. Я была так близко. Так, так близко…

— Трага. — Его голос был рваным, на грани срыва. — Плохая идея. Не позволяй мне…

— Всё в порядке, — выдохнула я. — Магия. Наследников Аверре не будет, обещаю.

Он издал сдавленный смешок… но больше не стал спрашивать, не стал колебаться, прежде чем снова врезаться в меня, каждая стройная мышца напряжена от едва сдерживаемой силы.

— Благослови твои руны. Кончи для меня, моя колючка.

Моё дыхание сбилось.

— Я не могу…

— Можешь. — Его пальцы сжались на моём бедре. — Ещё раз. Я хочу почувствовать, как ты рассыпаешься на моём члене. Сейчас.

Может быть, дело было в стальном приказе в его голосе. Может быть, в ускоряющемся ритме, в каждом толчке, точно попадающем в нужную точку внутри меня; может быть, в сокрушительной силе, в его безоговорочной уверенности, что я выдержу его целиком. Он врезался в меня ещё раз, последний и я распалась вокруг него, не в силах ни видеть, ни слышать, ни думать, когда нарастающее давление во мне прорвалось, когда звёзды вспыхнули за моими глазами, и мой разум рассыпался в ослепительном белом наслаждении.

Всё, что я осознавала, его глухой стон у моей шеи. Его пальцы, впивающиеся в мою поясницу, пока его собственная разрядка проходила через него дрожью.

А затем осталась только тишина.

Руки вокруг меня и тишина.

Тёплая вода обволакивала меня. Крепкая грудь поддерживала. Губы у моего виска, губы у моего лба. Совершенное, невесомое блаженство. Я была в безопасности. Я была пустой и опьянённой, плывущей в послевкусии всего, что он заставил меня почувствовать, и я не хотела, чтобы этот момент заканчивался. Никогда не хотела снова открывать глаза.

— Трага, — прошептал он, и голос его был шероховат по краям.

Его губы, произносящие моё имя. Я никогда в жизни не слышала ничего прекраснее.

— Трага. — Под его рёбрами его сердцебиение постепенно замедлялось. — Моя совершенная, драгоценная колючка… Как бы сильно я ни хотел держать тебя всю ночь, я вполне обойдусь без этих наследников.

О.

Да.

Я простонала, наполовину выругавшись, приоткрыла один глаз, чтобы убедиться, что не направлю руны ему в пах и не сделаю его бесплодным на всю жизнь. Эйваз, манназ, отала, беркана начерченные у меня на тазу. Смерть, тело, обладание, рождение.

— Руны смерти? — пробормотал Дурлейн, когда я снова опустилась на его грудь. В его голосе слышалось лёгкое беспокойство.

— Мм. — Я потерлась носом о его плечо, вдыхая запах тёплой кожи и тёмных роз. — Старые ведьмовские приёмы. Кьелл научил меня этому, когда у меня впервые пошла кровь.

Он беззвучно усмехнулся.

— Я начинаю симпатизировать этому человеку.

Я решила не напоминать ему, что он только что расхваливал мятежного ведьмака, который вполне мог работать над тем, чтобы уничтожить тот самый трон, который он однажды поклялся занять. Вода была тёплой, я была сонной и счастливой, и, чёрт побери, если он рад, что я здесь, ему стоило бы благодарить Кьелла, стоя на своих до смешного привлекательных коленях.

Из меня вырвалось нечто, почти похожее на смешок.

Руки Дурлейна крепче сомкнулись вокруг меня.

— Трага?

— Ничего, — пробормотала я, прижимаясь к нему ближе. — Не думаю, что когда-либо раньше размышляла о привлекательных коленях.

— А, — сказал он, озадаченно.

Я решила не вдаваться в объяснения.

Мы ещё немного оставались в воде, смывая пот и семя, наши руки и губы блуждали по коже так, будто никогда не делали ничего иного. Дурлейн вынес меня наружу. Вытер насухо полотенцем. Его пламя всё ещё неутомимо горело вдоль стен пещеры, удерживая ночной холод снаружи; к тому времени, как мы укутались в общее гнездо из одеял, его тело было сплошным тлеющим теплом у моей обнажённой спины.

Он молчал, обнимая меня, почти подозрительно молчал.

Я вспомнила пустой глаз и такой же пустой голос, вспомнила, что забвение может унести разум лишь до определённого предела, и прошептала:

— Всё ещё не хочешь говорить?

Его руки напряглись вокруг меня.

Но его слова были осторожными, почти неуверенными у моей макушки, когда он пробормотал:

— Думаю, нет. Я не… я…

Он замолчал.

Я никогда не слышала, чтобы Дурлейн Аверре оставлял фразу незавершённой. Эта уязвимость была одновременно тревожной и странно трогательной.

Я ждала.

— Думаю, я вообще не умею, — наконец сказал он — тихое, неуверенное признание. — Говорить.

И это имело смысл, правда?

Потому что он был защитником, а щиты не могут позволить себе треснуть. Все эти годы — забота о сестре, о наследии матери, о невинных жертвах его отца… Он мог позволить себе быть израненным и ожесточённым, мог быть жестоким и мстительным, переполненным ненавистью к себе и миру, но он никогда, никогда не мог быть слабым.

У меня вдруг заболело сердце сжалось, почти физически.

— Ты можешь говорить со мной, — пробормотала я, находя его руки у себя на груди. — Если когда-нибудь захочешь. Я боюсь почти всего, но, думаю, я не боюсь твоей боли.

Его дыхание сбилось у моей спины.

Он не ответил. Не сказал мне унести свои дерзкие предположения куда подальше. Вместо этого его губы нашли чувствительное место за моим ухом, он мягко коснулся его поцелуем среди влажных прядей моих волос, благодарность без слов, словно даже малейшая трещина могла бы сейчас его сломать.

Я сжала его руки крепче.

Мы оба молчали.

Тишина тянулась и тянулась, пока мои веки не потяжелели, пока рождённое огнём пламя не стихло в ночи. Я уже почти провалилась в мягкие, зовущие объятия сна, когда внезапный, дрожащий вдох Дурлейна вырвал меня обратно в бодрствование, вдох человека, пришедшего к решению, или, быть может, человека, собирающего в себе мужество из самых глубоких своих глубин.

Его руки едва заметно сильнее сомкнулись вокруг меня.

Он уткнулся лицом в мои волосы, словно пытаясь спрятаться.

— Почему именно ты? — выдохнул он мне в макушку, так тихо, что я не была уверена, действительно ли услышала слова. — Почему это должна была быть ты?